Граф М.Т. Лорис-Меликов и его современники

Совсем иное впечатление на этот раз сделал на меня этот подъезд и вход вздохов... Как-то весело и приветливо светит там ныне газ, как-то добродушно и учтиво снял с меня швейцар шубу, вестовой донской казак указал мне на вход в комнаты... Совсем по-иному встретил меня рыжий чиновник (вероятно, он и есть правитель канцелярии). Узнав мою фамилию, он удивился, что я рано явился, более чем за ¹ /2 часа до назначенного часа, и предложил мне ждать в приемной. По его заявлению, граф занят «наверху» подписью бумаг и освободится никак не ранее как в Ъ¹/_г часов. Я спросил у него, как мне понимать, что граф назначил мне свидание вечером, да еще и в такой неурядный вечер, как Рождественский сочельник?

На это меня обрадовал чиновник разъяснением, что граф назначает вечерние свидания изредка, в случаях исключительных и по делам, требующим специального внимания.

Начал я мерить шагами приемную и думать... Много я передумал в эти ¹ /₂ часа. Нечего и повторять здесь этих дум, а заключил свои думы тем, что как бы благословлял меня на это свидание мой покойный батюшка, как бы он приголубил меня за идеи, роящиеся в мозгу моем за последнее время...

На этой мысли звонко ударило на часах ¹/_г девятого и еще не замолк звук их боя, как отворилась дверь в приемную из внутренних комнат и тот же секретарь, выйдя оттуда, пригласил меня к графу.

Иду по мягкому ковру комнаты, что меж приемной и его кабинетом, а в памяти мелькнула почему-то сцена казни гоголевского Остапа, когда тот с своего эшафота крикнул в толпу до своего батько Тараса Бульбы:

«Чи ты видышь менэ, батько?»...

Войдя в обширный кабинет, я запер за собою дверь и, мельком за-метя сидящую за огромным письменным столом, что посредине комнаты, сгорбленную над бумагами фигуру генерала, довольно громко и явственно сказал: «Здравствуйте, граф».

Ответа не было. Озадаченный этим, я остановился как вкопанный. Прошла секунда или две. Я во все глаза глядел на него, а он дописал что-то, росчеркнулся, быстро встал с рабочего стула и, обогнув стол, сделал ко мне два-три шага и протянул руку.

Тут я заметил, что росту он среднего, ниже меня вершка на I¹ / и фигурой, хотя сложен не дурно, но не внушителен и не молодцеват, а скорее делает впечатление сильно усталого человека, но блеснувшие глаза...

—- Здравствуйте, художник, — сказал он ласковым и симпатичным тоном голоса. — Садитесь, родной, и что прикажете?

Указал он на стул как раз против, через стол от места, где он сидел и где снова теперь сел.

Сел я, и мы прямо встретились всеми четырьмя нашими глазами в упор. Прошел момент многозначительного безмолвного знакомства.

Чудесные глаза его заискрились так ласково, так умно и так в то же время проницательно, что он в один миг подкупил полное мое доверие, и вся неловкость и неудобство первого знакомства с новою и высокопоставленною личностью моментально исчезли.

На вид ему лет 55 или 58, кабы мерил его нашею северною меркою, а так как он южанин, армянин, то может быть ему и более. Волосы на голове, густых баках и усах из смолисто-черных делаются сивыми, а местами — почти седыми, что очень эффектно для живописного портрета. Но игра выражений и мысли в его чертах, а в особенности в его удивительных глазах — таковы, что их никогда не передаст никакая фотография, а писать бы я мог с него большой этюд-портрет с наслаждением и, пожалуй, с успехом...

— Позвольте, ваше сиятельство, ранее изложения поводов предстоящего разговора, для прямоты и удобства мне передачи вам своих идей, временно забыть, что я беседую с графом, министром и генерал-адъютантом, а видеть в вас лишь равноправного с собой гражданина?

— Не только «временно», но прошу вас относиться ко мне не иначе, как так, и постоянно.

— С другой стороны, позвольте вас просить также забыть, что перед вами художник, артист, а мерить и судить обо мне только как о гражданине...

— Это к че^лу же, — перебил он, — ваша профессия не исключает для вас возможности быть «гражданином» в высшем смысле этого слова, чему в истории...

— Я однако ж прошу вас отрешиться от предвзятого взгляда на нас, артистов, которым наделяется нам как бы неизбежный при нашей свободной профессии грех опоэтизирования и фантазии во всех вопросах и делах практического и реального свойства.

— Извольте, я сумею вас выслушать и понять как следует. Говорите, в чем же дело?

— Нынче летом, с весны, я был в Париже. Ко мне высылались туда несколько наших главных ежедневных газет. Жадно читая их, я до боли сердца впечатлялся известиями из разных концов России и день ото дня более мрачного свойства о предвестиях голода...

— Н-ууу-ссс, — значительно промычал граф.

— В то же самое время, восстановляя в своей памяти все истории первой французской революции, для особой, специально-художественной цели, я жадно читал по этому предмету разные сочинения. Сопоставляя невольно и сравнивая меж собой причины, вызвавшие явления французского террора, с бедствиями нашего...

— Что же тут общего? — строго перебил меня граф.