Граф М.Т. Лорис-Меликов и его современники

— Я разумею такие общие явления, как голод, например, обеднение низших сословий в государстве, аграрные условия и т. п.

— Хорошо-с, — поощрил он.

Я продолжал: познакомясь с экономическими программами Тюрго, Монтескье, Мирабо¹ и др., включительно с пьяными фантазиями по этим вопросам нынешних коммунаров, а затем, возвратясь в Петербург, я поглотил все, что мог, из усилий русского мозга по части земельного устройства крестьян: прочел кн. Васильчикова, проф. Ян-сона² и следил за всеми дебатами и полемиками о недостаточности

1^»

крестьянских наделов, о перенаделах и т. п. и ни с чем из прочтенного не согласился, т. е. признав во многих из этих научных трудов неоспоримые статистические факты, я не мог согласиться с их выводами, находя одни — неосуществимыми химерами, другие — лишь либеральным кокетничаньем, а иные просто бесполезными...

— Прекрасно, — перебил граф, — но вы ошибетесь, если вздумаете построить какую-либо новую систему для России на французских фундаментах, о которых вы упомянули...

— Нет, граф, смею уверить вас, что все, что мной упомянуто уже и что можно упомянуть еще об аграрном устройстве Англо-Ирландии, Италии или хоть бы Германии, сделано и сделается мною лишь затем, во-первых, чтобы вам было ведомо, что я хотя несколько, но уже в курсе предмета, о котором говорю, а во-вторых, для того, что все упоминающиеся здесь системы, как иноземные, так и свои, русские, примененные уже на практике, как равно и теории, проектируемые лишь (как, напр., Янсоновская о недостаточности наделов) — неприменимы, по моему убеждению, к условиям русского национального, исторического быта, что я иду против всех их в совокупности и осмелюсь предложить на ваш суд нечто вполне своеобразное, основанное на старо-древних русско-народных традициях, служащих к большому укреплению государственной власти и общественного спокойствия и довольства...

— Что же это за система, вы изложили ее письменно? — спросил граф, протягивая через стол руку к тетрадке, что я держал в руках (этой самой, в которой я теперь пишу): — Вы можете у меня оставить это для прочтения.

— Извините, но я предпочел бы прочесть сам, чтобы пропустить все лишнее, так как это лишь эскиз проекта, и притом написанный торопливо, с ошибками, помарками.

— Ох, родной, — с усмешкой и косясь глазами на эту тетрадку, сказал граф, — сколько же времени нужно, чтобы ее прочесть? Ведь я мученик. Верьте, что у меня совсем нет свободного времени...

— Чтобы прочесть не захлебываясь от торопливости, нркно около часа, граф. Как мне быть, я и сам страдаю: мне стыдно, что насилую ваше внимание...

Во время нашего разговора ему несколько раз подавали большие пакеты, на адреса которых он торопливо взглядывал. Также прочел одну или две депеши и сделал на них пометки. Я пробовал останавливаться говорить, когда он обращал внимание на свои бумаги.

— Пожалуйста, продолжайте, я слушаю, — понукал он.

Когда дело дошло до чтения, он заботливо вынул свои часы, взглянул на них и встал.

— У вас, родной, есть время меня обождать ¹ /₂ часа, меня уже ждут, покурите.

Он вышел. Оставшись у стола, на котором лежала масса раскрытых писем, бумаг, телеграмм, я почувствовал себя неловко, хотя мне льстило такое доверие графа. Я вышел в смежную комнату, через которую вошел в кабинет, и присел там у стола, на диване.

Через 5 минут из кабинета вынес слуга для меня стакан чаю и раскрытый порт-папирос, который я ранее видал в руках хозяина.

Лицо, как и вся скромная и изящная фигура этого слуги, меня поразили: столько скромного и серьезного достоинства светилось в больших серо-голубых глазах этого молодого человека, что впечатлению, которое он делал, мог бы позавидовать любой благорожденный аристократ...

Ровно через ¹ /₂ часа меня снова попросили в кабинет, куда уже вернулся граф. Мы молча сели. Он казался еще более усталым, но тотчас же при разговоре оживился.

— У меня и теперь к вашим услугам не более ^!/₂ часа. Ведь в это время вы прочесть не успеете?

— Едва ли, граф, а, впрочем, попробую.

— Нет, так не стоит. Знаете что, дорогой мой, одно из двух: или оставьте мне вашу тетрадку, и я даю вам слово прочесть ее до завтрашнего утра, — или обождите до первого свободного для меня вечера, когда я приглашу вас часа на два, и более, чтобы было времени и толково прочесть, и сделать о прочитанном суждение и выводы.

Я, конечно, выбрал последнее. Тут граф сам начал говорить:

— Вы говорили давеча о неурожае, о нынешнем голоде; раздувает этот вопрос и вся пресса, но это не верно, смею в том вас заверить.

— Я уже знаю ваш взгляд на этот предмет из газет...