Граф М.Т. Лорис-Меликов и его современники

Пресса, с его точки зрения, явно забегала вперед и тем мешала ему идти к намеченным преобразованиям, которые мыслились им как постепенные, тщательно подготовленные. Осенью 1880 г., готовясь сделать новый шаг в деле реформ, он попытался утихомирить прессу, которая уже начала вызывать тревогу и настороженность в верхах своими «мечтательными иллюзиями». Не мог он не учитывать и того, как ревниво относились в верхах к той поддержке, которую оказывала либерально-демократическая журналистика его политическому курсу. Похвалы в его адрес, названные Валуевым неприличными, действительно нарушали принятые в самодержавной империи субординацию и соответствующий этикет. Речь Аорис-Меликова перед редакторами и издателями в значительной мере имела целью успокоить власть. Он просил осведомить о ней министра императорского двора А.В. Адлерберга, возвращавшегося в Ливадию. А вслед ему, в том же сентябре, спешит и сам доложить царю о своем «строгом внушении» прессе. Тут же он попытался и защитить ее от нападок, и оправдать перед царем.

Характерен заочный диалог министра и Александра II на эту тему. «Внимательное наблюдение за нашей печатью приводит меня к убеждению, что характер ее в последние 4—5 месяцев рке несколько изменился к лучшему», — пишет Михаил Тариелович. «Я этого не замечаю, и, напротив, по-моему, хуже!» — отвечает на это царь на полях доклада. Но Аорис-Меликов, еще не видя царских пометок, во многом их предвосхищая, доказывает, что еще недавно периодическая печать «как бы заискивала в оппозиционной части общества и даже считалась с крамолою, признавая ее за силу». Он напоминает, что «она усвоила себе приемы выражать вредные мысли между строк, понятные для читателя, но в формах, редко доступных для преследования». Сейчас, по его наблюдению, положение изменилось: «Печать входит в обсуждение наиболее интересующих общество вопросов с большою прямотой и даже некоторой самостоятельностью». Аорис-Меликов объясняет недовольство печатью в правительстве тем, что в ней порой подвергаются критике учреждения и «даже деятельность некоторых высокопоставленных лиц», которые, «объединяя свои собственные интересы с государственными», возводят обвинение на ведомство, наблюдающее за прессой⁴¹⁶. Здесь, судя по меткам царя, граф находит его понимание. Но, по наблюдениям современников, «нет ни одной области человеческой деятельности, к которой самодержцы относились бы с такой подозрительностью, как к прессе»⁴¹⁷. Приступая к преобразованиям в области печати, Аорис-Меликов подвергался особому риску.

Еще летом 1880 г. бывший тогда министром внутренних дел Л.С. Маков, узнав из перлюстрированных писем Лорис-Меликова о готовящемся им пересмотре законов о печати, сообщил об этом П.А. Валуеву. Стремясь перехватить инициативу, они через голову Лорис-Меликова обращаются к Александру II, испросив у него учреждение под председательством Валуева Особого совещания для пересмотра действующего законодательства о печати⁴¹⁸. Однако Аорис-Меликов не собирался выпускать из своих рук дело преобразования печати. Он добился нужного ему состава Особого совещания, где ближайшие соратники министра внутренних дел (М.С. Каханов, Н.С. Абаза, А.А. Абаза, А.А. Сабуров) стали задавать тон. Предложения Лорис-Меликова сводились к тому, чтобы, отменив предварительную цензуру, установить судебный порядок преследования нарушений цензурных правил. В записке начальника Главного управления по делам печати Н.С. Абазы они были обоснованы с явной опорой на пожелания представителей либеральной журналистики. Недаром в выступлениях на заседаниях Совещания Валуеву слышался язык «Голоса» и «Нового времени».

5 ноября 1880 г. состоялось заседание Особого совещания с приглашением столичных редакторов и издателей (М.М. Стасюлевича, А.А. Краевского, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Н.П. Гилярова-Платонова, А.С. Суворина, В.В. Комарова, В.А. Полетики). Стасюлевич, выступавший от имени представителей прессы, поддержал план ее преобразований, представленный Н.С. Абазой. «Между печатью и цензурой должен быть положен закон и суд», утверждал он, считая, что обязанностью цензуры нужно оставить «одно наблюдение, но не осуждение и кару. Пока никаких других средств к установлению порядка в печати не открыто»⁴¹⁹.