Григорий Распутин. Россия под гипнозом

Когда солдаты внесли убитого Распутина на лестницу, у Феликса возникла мысль: нужно, чтобы обнаруженный труп «старца» было трудно узнать. Эту ненавистную, бородатую физиономию следует изувечить! Именно тогда князь вспомнил о маклаковской резиновой гире, лежавшей у него в кабинете.

Ф. Юсупов:

«…Пришел камердинер сказать, что тело Распутина перенесли к лестнице. Мне по-прежнему было плохо. Голова кружилась, ноги дрожали. Я с трудом встал, машинально взял резиновую гирю и вышел из кабинета.

Сходя с лестницы, у нижней ступеньки увидел я тело Распутина. Оно походило на кровавую кашу. Сверху светила лампа, и обезображенное лицо видно было четко. Зрелище омерзительное.

Хотелось закрыть глаза, убежать, забыть кошмар, хоть на миг. Однако к мертвецу меня тянуло, точно магнитом. В голове все спуталось. Я вдруг точно помешался. Подбежал и стал неистово бить его гирею. В тот миг не помнил я ни Божьего закона, ни человеческого…»

В. Пуришкевич:

«Мы проходили через тамбур как раз в то время, когда солдаты Юсупова втаскивали труп в переднюю там, у лестницы, внизу.

Юсупов, увидев, над кем они возятся, выскользнул от меня, бросился в кабинет, схватил с письменного стола резиновую гирю, данную ему Маклаковым, и, повернувшись обратно, бросился вниз по лестнице к трупу Распутина. Он, отравлявший его и видевший, что яд не действует, стрелявший в него и увидевший, что его и пуля не взяла, – очевидно, не хотел верить в то, что Распутин уже мертвое тело, и, подбежав к нему, стал изо всей силы бить его двухфунтовой резиной по виску, с каким-то диким остервенением и в совершенно неестественном возбуждении».

Ну да, Феликс несколько «перевозбудился». Но отнюдь не оттого, что якобы впал в некое проявление психоза: он дубасил мёртвое лицо с одной-единственной целью: сделать его неузнаваемым. Конечно, его слегка мутило, поташнивало – даже, может, выворачивало. Но всё, что князь в тот миг делал, совершалось им вполне осознанно.

То был настоящий бой. А в бою либо ты, либо – тебя!

Тем более что враг уже у ворот.

В. Пуришкевич:

«Один из них [солдат] принялся за исполнение моего приказания, а другого я позвал через несколько минут наверх и, услышав от него, что стоявший на посту, на углу Прачешного и Максимилиановского переулков, городовой, приходивший осведомляться о том, почему здесь стрельба, через полчаса будет сменен другим и должен будет доложить своему начальству обо всем произошедшем в его районе во время его дежурства, приказал позвать его к себе.

Через десять минут городовой был введен солдатом в кабинет»[315].

Зайди этот полицейский с подозрительным взглядом во двор соседнего дома № 92 да как следует там пошуруди – вот тебе, голубчик, и ответ: здесь сотворилось убийство. Кровищи – как после раненного лося. По всему двору стелется цепочкой – сразу всё не утопчешь, не засыплешь.

Вновь чья-то мысль: собака! Какая собака?! Любая. Убить – далее кровью пройтись по всему двору… да и по дому – с нею же. Ну да, собака… Но всё это – следы, кровь, собака – потом, потом! Главное сейчас – труп! Он ещё здесь, во дворце. Что с ним, как и куда?!