И так же падал снег

И на этот раз у них ничего не вышло: я просыпаюсь и остаюсь в живых. Надо мной — соломенная крыша, прошитая иглами солнечных лучей. Тонкие светлые нити связали стреху с венцом, и по одной из них спускается мохнатый плюшевый шмель…

Я слышу, как сыплются с неба взбалмошные стрижи и у ворот поскрипывает деревянной ногой колодезный журавель. И теперь я знаю, что спасен. Дышится легко, но чувство тревоги еще не погасло и кто-то все зовет и зовет меня. Я начинаю ловить летящие откуда-то точки и тире. Посвист стрижей, как голос чужой рации, мешает мне разобрать далекие сигналы. Кто-то остался в ночи и взывает о помощи. Я знаю: это — ты!..

Я накрываю голову подушкой, настраиваюсь на волну и сквозь расстояние в тридцать лет ловлю твои позывные.

«Как меня слышишь? Прием, прием».

— Слышу хорошо! — успокаиваю я тебя, хотя едва различаю знаки. — Давай быстрее!..

Мне трудно понять твои сигналы, я только угадываю почерк — тот мотив, который ты выводишь, отбивая знаки на железном ключе. Я напрягаю до предела свою слуховую память, стараюсь перенести себя на рацию и войти в эфир, вернее в ту каплю его, которая осталась во мне с тех давних пор и неуловимо переливается в ушах. Мне надо проникнуть в этот микроэфир, заполненный сигналами Морзе, и отделить твою передачу от тысячи других. Звуки земли и неба пронизывают меня насквозь — все сигнализирует о себе. Чьи-то шаги и покашливание, блеянье овцы — и я вижу глухой квадрат двора, ворота, наличник окна, крыльцо в три ступеньки и даже вымощенную битым кирпичом тропинку. Зрительная память выводит за ворота, ведет на окраину села, в заливные луга, на Волгу, и видишь все, что приметилось раньше и запало в душу. Все это мешает идти к тебе, Ксана, преграждает дорогу назад. Но у меня есть средство вернуться к тебе — слух! Я как бы надеваю наушники, прижимаю их покрепче к голове, и тонкая ниточка слуховой памяти меня снова ведет к тебе.

«Как меня слышишь? Прием, прием».

Но вот ты переходишь на открытый текст и медленно, как можно отчетливее, отбиваешь на ключе буквы: та…ти-та…тати…та-тита…ти-ти…

— Танки, — слышу я и снова ощущаю во рту горьковато-кислый привкус железа и сосущий холодок под ложечкой. Потом вдруг вижу, как ты сидишь у рации и, отбрасывая со лба прядь коротких волос, выводишь ключом эти страшные слова. Если бы можно было уходить в эфир, как в воду, я бы крикнул тебе: «ныряй!» Но я кричу в телефонную трубку:

— Танки! Танки в третьем батальоне!..

На проводе дежурный по части. Я кричу без шифра: теперь уж нечего скрывать! «Тигры» прорвались к штабу нашего батальона, выдвинутого вперед к Секешфехервару, и все понимают, что это значит!..

Мне приказано держать с тобой непрерывную связь. Слава богу, я и так не бросил бы тебя! Но как тебе помочь?

Я работаю на прием и жду от тебя новых сведений. На нашей волне настоящее столпотворение морзянки. Я постоянно держу ручку настройки приемника двумя пальцами, вращаю ее влево и вправо, уходя от помех, и боюсь потерять тоненькую черточку градуса, в которой умещается голос твоей рации.

Я включаю передатчик и прошу тебя перейти на другую волну, где потише, где нет этой свистопляски, в меняю позывные. Ты теперь зовешь меня по имени, сокращая гласные, а твой позывной «КСН».

«Слышу хорошо, — отвечаешь ты и вдруг даешь: SOS! SOS! SOS!»

А потом я ловлю две цифры, известные всем радистам на земле: 88. «Целую»…

Стрелка моего приемника застыла на тонкой черточке шкалы, и боюсь ее сдвинуть: в этом градусе, на этой волне ты говорила со мной… И не должна уйти! Я стучу ключом, я зову тебя, Ксана! Я зову тебя вот уже пять минут, и за это время проходят годы…

Я скитаюсь среди чужих голосов, как в темной пещере. Они свистят, хрипят и захлебываются.

Где ты? Слушай мои позывные!

«Я — МКС! Максим! Максим! Как меня слышишь? Отвечай! Прием».

В вихре звуков трудно что-либо разобрать. Но я нашел бы тебя и без позывных. Я знаю твою руку, знаю голос твоей рации, как твой собственный голос. Отзовись! Слушай мои позывные!..

Но ты молчишь. Ты молчишь уже тридцать лет. И я могу вызвать тебя лишь на какое-то мгновение, а потом ты снова пропадаешь, будто садятся аккумуляторы и гаснут лампы. Мне трудно удержать тебя в своей слуховой памяти. Каждый раз я снова и снова подключаю свою невидимую маленькую рацию, которая так и осталась во мне с давних пор, но заряда памяти хватает только на несколько секунд, а потом все затихает. Ты очень далеко, Ксана! Ты осталась где-то возле венгерского озера Балатон, и трудно с тобой налаживать связь…

Я откидываю подушку. Вот он, этот плюшевый шмель! Он скользит вверх и вниз по солнечному лучу, как заводная игрушка на ниточке, и трубит в свой маленький рожок. Он привязан к этой светлой нитке и никуда ему от нее не деться…