И так же падал снег

А когда это было? Ведь мы с тобой его уже видели однажды? Помнишь, когда у нас на рации осталась последняя пара аккумуляторов и мы стали работать по жесткому графику? У нас образовались «окна», и в эти свободные часы мы зарывались с тобой в пахучее сено на погребке. Над нами — шалаш, а в просвет заглядывает лучик, поймавший однажды вот этого шального шмеля. Он сердито дудел в свой рожок, и его прерывистый, басовитый гуд напоминал уходивший высоко под облака немецкий бомбардировщик. Я спасал тебя от него и вдыхал сладкий запах твоих волос. И тогда кончалась война: вокруг разливалась ленивая тишина знойного деревенского полдня и было слышно, как мягко падают яблоки в саду. И даже корректировщик «Фокке-Вульф», застрявший в небе, стонал монотонно, в каком-то сонном забытьи. Ты была близко-близко, а весь огромный мир, притихнув, слушал твое ровное дыхание. Ты закрывала глаза и, обманутая зыбким покоем, видела сны, дорогие, как детство. Но жесткие шаги во дворе каждый раз спугивали твой сон. Ты поднимала голову, прислушивалась и прикрывала меня на случай, если кто заглянет в шалаш. Я прошел тысячу верст по дорогам войны, спал под снегом и на сквозном ветру, переплывал студеные реки, сутками сидел в сырых блиндажах, и — слава богу — ничего со мной не стряслось. Но ты стала вдруг оберегать меня от дождя и сквозняков, застегивать на все пуговицы мою гимнастерку в прохладные вечера, водить меня за руку по ночной тропе, чтоб я ненароком не свалился в какой-нибудь старый окоп. Словом, я казался тебе ребенком, который, если ты не уследишь, обязательно попадет в какую-нибудь беду… Если бы знали об этом мои радисты! Когда я садился за ключ, они бросались к наушникам, боясь пропустить хоть один знак. Я был для них асом эфира. Посмотрели бы теперь они на меня! Но перед тобой мне почему-то не было стыдно. Велика была твоя власть надо мной. Иногда она подавляла меня, но я не мог ее побороть. А хотелось быть сильным. Но что я мог поделать, если по-настоящему сильной в нашей солдатской любви была все-таки ты — всегда смелая и всегда осторожная, если нам грозила опасность.

И в тот день, зарывшись в пахучее сено, мы лежали на погребке, и кругом все было покойно и тихо, но чьи-то шаги вдруг насторожили тебя. Ты поднялась, выбирая сухие травинки из спутанных волос, тревожно зашептала: «Пора! Мне кажется, вот сейчас что-нибудь должно случиться. Целая куча радиограмм у нас на столе, и все — «молнии».

— Они валяются уже третий день, — успокаивал я тебя. — И все знают, что на нашей «Эрбушке» нельзя связаться с Москвой. Майор просто берет нас на испуг, чтоб мы не позабыли службу.

Но ты все-таки настояла на своем, и где-то в глубине души я чувствовал твою правоту. Начальник связи был крутой, но справедливый командир, требовавший от нас безусловного исполнения долга, и ничего не простил бы нам, если бы только узнал…

Но он же понимает, что слабенькая батальонная рация не дотянет до центральной, и глупо нажимать на нас ради какого-то командирского престижа! Мне надоела эта игра, она мне вымотала все нервы, и если бы не Ксана, с которой наконец мы оказались вдвоем в этой захолустной Ивановке, я бы сказал всю правду майору — и будь что будет! «Молнии» лежат, и он отлично знает, передать их невозможно.

Но я на всякий случай сел за ключ и записал в журнал еще одну зряшную передачу. Центральная не ответила, просто не услышала мышиного писка моей рации, и я выключил приемник, экономя питание. Ты подхватила котелки и пошла на кухню получить наш обед. В это время прожужжал зуммер телефона. Я снял трубку и сразу отвел ее от уха. Мембрана дрожала, как лист железа под ветром, и слов нельзя было разобрать — начальник связи. Я знал все его вступление наизусть и держал гремящую трубку на весу. До полуночи я должен был связаться с центральной я передать все радиограммы…

Что мне оставалось делать? Я сказал «есть!» и положил трубку на место. До полуночи можно было жить, дышать, смотреть на Ксану, а потом все полетит к черту. Получу я на всю катушку, и закатится моя счастливая звезда. Начальника связи уже не убеждают никакие мотивы: он получил приказ свыше, к тому же, вероятно, хороший нагоняй, и теперь не слезет с меня. Да, наша группа оторвалась от первого эшелона на целую область, и мы застряли здесь из-за этой проклятой «Эрбушки», которая не тянет до Москвы. А что там в этих «молниях» — ума не приложу! Неужели из-за них мы не можем сняться? Зачем же тогда мощную радиостанцию отправили вперед, а меня, начальника рации, высадили здесь, в этой Ивановке, с «Эрбушкой»? Майор грозит трибуналом. А если он узнает, как мы проводим эти дни с Ксаной…

Но я не хочу об этом думать. Если действительно существует слой Хевисайда, о котором упоминается во всех учебниках для радистов, и это не вымысел досужих физиков, то он, этот слой, должен отразить мою короткую волну под углом и направить ее прямо в приемник центральной. Говорят, таким образом можно связаться с Австралией. Но третьи сутки мы попеременно с Ксаной стучим на ключе, нас не слышат, и Хевисайд не помогает нам.