И так же падал снег

— Ну? — спросила ты, вбежав с котелками в руках.

— Приказано сегодня передать все «молнии», иначе нам крышка.

Не выпуская дымящихся котелков из рук, ты присела на край койки, и я увидел, как у тебя задрожали веки.

— Как чувствовала!..

— Ладно, — сказал я, — давай обедать. Семь бед — один ответ!..

Со стены, вклеенные в огромную рамку, глядели на нас пожелтевшие от времени фотографии. Люди родились, жили в этой хате, потом разбрелись по белу свету, оставив непонятно зачем эти снимки, на которых трудно различить их настоящие человеческие черты. Осталась в доме одна Васильевна, которая живет в пристрое и бродит, как привидение по двору, словно ищет чего-то и никак не может отыскать. Наспех сколоченный стол, на котором сверкает своими металлическими ребрами наша рация, старая койка, скамья вдоль стены — вот и все, что осталось в этой хате. И не верится, что когда-то здесь жили люди. Даже не слышно сверчка, который бы напоминал о добром времени, когда под этой крышей ели, пили, смеялись и плакали, храпели и стонали по ночам, увидев во сне домового. Даже тараканы сбежали, и не пахло здесь больше настоящим человеческим жильем. Из углов тянуло мышиным пометом и пылью заброшенных чердаков.

Ночью было жутко сидеть одному в этой хате. Со стены подслеповато смотрел пращур пропавшего крестьянского рода, и потрескивали половицы, напоминая о тех далеких днях, когда он тяжело ступал по ним. Поэтому я не оставлял тебя одну. Сдавал тебе смену и ложился на жесткую койку, прикрывшись шинелью. Так же делала и ты…

В тот вечер я сел за ключ. Оставалось до полуночи несколько часов. Ты не могла сидеть рядом со мной: тебя подкашивала мысль о надвигающейся развязке. Ты не верила в слой Хевисайда, не верила, что можно связаться с Москвой, не верила ни в какое чудо, думая только об одном: что будет с нами в полночь. И я уложил тебя в постель, как больную, которой надо забыться…

Но нам еще светила наша звезда! Когда ты спала на жесткой деревянной койке под застывшим взглядом чужого пращура, центральная услышала меня. Я не поверил своим ушам. Я даже не записал ее ответ в журнал дежурного радиста, боясь последствий. Я снова запросил, как меня слышат. Мне ответили, что слышимость «на тройку» и чтобы я быстрее передавал свои «молнии». Радист центральной был корректен и краток. Он работал точно по инструкции: три раза — мой позывной, два раза — свой и согласие на прием. Ни одного лишнего удара ключом, ни одного лишнего звука — как солидный работник штаба, и я подчинился его ритму. Принимал он так же спокойно и хорошо, как и передавал. После утомительных, беспрерывных запросов, многочасового плавания в эфире моя голова звенела, как музыкальный ящик, и я даже терял равновесие на стуле. Но теперь я словно проснулся: все стало ясным и простым. У центральной была стабильная волна, которая легко отражала все наскоки фронтовых раций, весь этот торопливый писк, и командирским баритоном кратко разговаривала со мной. О, как я был рад радисту, который вдруг услышал меня! Я готов был его благодарить за каждый прием, но его деловитая поступь в эфире заранее предупреждала все эмоции, и я только старался как можно четче, без излишеств, работать на ключе. После каждой передачи «молнии» я посматривал на Ксану и говорил: «Во!»

Не знаю, какой тебе снился сон, но он должен быть «в руку». Все получилось удивительно здорово! До полуночи оставалось добрых два часа, а радиограммы уже переданы. Я не удержался и поблагодарил радиста центральной. Он не ответил на благодарность и дал мне «ас» — жди. Вероятно, будет ответ…

Меня подмывало схватить трубку телефона, вызвать майора и доложить ему обо всем. А потом броситься к Ксане, поднять ее и пронести по этой старой хате с победным криком «ура!». Но я заставил себя сидеть на месте, ждать, что мне предложит центральная, и довести дело до победного конца. Я сделал вид перед своей «Эрбушкой», как будто ничего не случилось, а просто идет обычная работа.

Может, действительно существует этот слой Хевисайда и он отразил, как небесное зеркало, маленький лучик моей рации и направил его в наушники штабного радиста? Но, что бы там ни было, а я на коне! И мы еще заживем с тобой, Ксана! Самое страшное осталось позади. По всем фронтам идет наступление, и только поспевай теперь заводить машины…

Как хорошо, что я не прогнал тогда тебя. Ты очень плохо начала. Пришла на рацию, когда все кругом гремело и рвалось.

— Садитесь на мое место, надевайте наушники, — сказал я.

Ты глядела на меня большими испуганными глазами и не двигалась с места.

— Вы что, не слышите? Выполняйте приказание, товарищ ефрейтор.

Ты осторожно села на скамью и стала медленно надевать наушники, не сводя с меня глаз. Надев радиотелефоны, поправила распустившиеся волосы и замерла в ожидании.

— Что вы смотрите на меня? Вот шкала. Принимаем на волне 173.

Я надел вторые телефоны и, обхватив пальцами ручку настройки приемника, стал ее медленно вращать.

— Вот так, когда работаешь на прием, следует прощупывать эфир, чтобы, упаси бог, не проворонить вызов. Поняли?