И так же падал снег

— Ой, Гошка тонет! Да скорее вы! Тащите вон лестницу, подайте ему!

Витька с Салаваткой притащили деревянную лестницу, что стояла у дома Ларионовых, сунули ее мне вниз, в помойку. Я ухватился за нее, они втроем стали вытаскивать меня из вонючей ямы.

— Д-доски-то с-совсем п-прогнили, вот т-ты и п-провалился! — проговорил Витька Титов.

— Да, угодил прямо в помойку, — сказал я, выбираясь из ямы. — Но ничего, только меня надо будет обмыть.

— Обмоем, — сказал Салаватка. — Воды из подвала натаскаем и обмоем. Бежим скорее к сараям!

Ребята помчались вперед, я, стряхивая ладонями с матроски и штанов прилипшую грязь, устремился за ними и, пробегая мимо Лёлиного крыльца, увидел, как распахнулись ворота и показалась морда белой лошади.

Я уже не мог остановиться и бежал напропалую к калитке.

Жокей Ларионов гордо восседал в своей коляске и, увидев меня, даже привстал и натянул вожжи. Белая лошадь блеснула на меня круглым глазом, дернулась в сторону.

— Эт-то еще что такое?! — закричал Ларионов. — Что за светопреставление?.. Лелька, и ты здесь? — увидел он свою дочь. — Сейчас же марш домой!..

Пригнув голову и ожидая удара хлыстом, который держал в руке известный всему городу жокей Ларионов, я прошмыгнул в калитку и выбежал на улицу…

В закутке, меж дровяников, Салаватка с Витькой окатывали меня с ног до головы ледяной водой, которую они таскали из подвала в жестяном ведерке, и я, стуча зубами от холода, смывал с себя вонючую слизь, стараясь поскорее избавиться от нее и привести себя в порядок до того, как Нюра начнет звать меня завтракать.

— Десятое! — сказал Салаватка, выплеснув последнее ведерко мне на ноги. — Теперь лезь на крышу — сушись! Там тепло-о…

— Беги домой! — приказал Герман, выйдя из своего дровяника. — Простудишься.

Я со всех ног помчался к дому, влетел на лестничную площадку, но в сенях придержал шаг и крадучись подошел к двери, прислушался. Голосов из кухни не доносилось, обе хозяйки занялись столом, Нюра тоже не шлепает в своих галошах, самое время проскочить к запечью и сбросить с себя мокрую одежонку…

Приоткрыл дверь, переступил порог, на цыпочках прошел мимо дышащей теплом печи, прошмыгнул в простенок, снял штаны, матроску — забросил все на печную лежанку, прислонился спиной к горячим кирпичам: «Вот и все! Теперь надо пройти в свою комнатку, переодеться…»

— Нюра! — слышу голос матери. — Ты ничего там не пролила на кухне?

— Я-то? — переспросила Нюра.

— Ну да! Запах какой-то идет. Может, ты помойное ведро опрокинула?

— Нету, — сказала Нюра. — Помойное ведро, чай, на месте стоит.

— Откуда это тянет? Ну, прямо, не продохнуть! Иди-ка посмотри, что там на кухне…

Я притаился, как мышь, жду, что будет дальше. Нюра прошлепала по кухне туда и обратно, вернулась в переднюю комнату, где был накрыт стол.

— Ну?

— Ничё там нет.

— Вот бестолочь! — не удержалась мать и послала отца: — Иди-ка, Санюшка, ты посмотри: мне от стола оторваться никак нельзя…

Делать нечего, надо выходить из этого угла и признаваться во всем.

Будто только что вернувшись с купанья, я вхожу в комнату, встаю на пороге и заявляю:

— Мне надо переодеться!

— Как — «переодеться»? — обернулась на мой голос мать.

— Батюшки мои! — всплеснула руками Нюра. — Чё это с им?

Отец молча оглядел меня с ног до головы.

— В помойку провалился, — сказал я, отвечая на его немой вопрос. — Ребята меня обмыли, все в порядке…

— Какое там — «в порядке»! — сказал отец. — Нюра, неси-ка таз из сеней! Мать, у нас есть горячая вода?

И пошла в доме суматоха.

2

Я ерзал на тумбочке и смотрел на Лёлю, которая сидела у своего окна и глядела куда-то поверх крыш, не обращая на меня никакого внимания.

Опять ее не выпустят на улицу три дня: «С Гошкой связалась!» А я буду часами торчать на тумбочке, терпеливо ждать, чтоб она хоть раз взглянула на меня. Никто тут не виноват. Так уж получилось. Надо было подвернуться этому жокею со своей лошадью! Приехал бы минутой позже — и все бы обошлось. Отец у нее — зверь. Мать тоже не лучше. Вот какие бывают родители!..

В первый раз ее заперли неделю назад — и опять из-за меня. Я тогда сидел на заборе, с саблей у пояса: только что закончился бой, «дегтярники» понесли большие потери, побросав оружие — длинные палки, которыми хотели нас оттеснить с поля сражения и загнать в подъезд. На этот раз их маневр им не удался: Герман выточил нам из железных обручей сабли — и мы одержали победу с той легкостью, с какой хорошо подготовленная армия громит беспорядочную орду вояк, вооруженных чем попало. «Дегтярники», побросав палки, скрылись в проходнушках, а вожака — Ваньку-Драного мы захватили в плен и закрыли в подвале: пусть знает, как нападать без предупреждения! Запросит пощады — договоримся о перемирии…