«Я, может быть, очень был бы рад умереть»

По правде говоря, ты придурок, она бросила тебя, идиот, но вернёмся к Дуру, в последние дни он решился и отправился к девочкам в Байру Алту. Бедный, чахоточный, шлюхи дали ему образ женщин, «распадающихся вновь на жизни».

У него была только одна женщина, она, должно быть, была великолепна. Лучше так, чем умереть, не попробовав.

В краткой заметке в «Секулу» упоминается о смерти 19 января 1899 года «незадачливого юноши, студента Высшей политехнической школы, который несколько дней назад опубликовал сборник стихов под названием «Жёлчь». Командир полка, где он был капралом, мужчина с усами и в сапогах, так сказал, выходя из ворот восточного кладбища:

– Я слышал, что этот юноша версифицировал с определённой лёгкостью…

Спустя пять лет после похорон поэта его земляк написал публичную петицию с просьбой извлечь останки поэта из общей могилы и с надлежащими почестями отправить их домой. Ходатаю даже не удалось собрать достаточно денег себе на поездку в Лиссабон, по его собственным словам, «ни в чём себе не отказывать».

Даже твои кости не существуют, Поэт Дуру[12], они – пыль Лиссабона, атомы в туннелях и в Тежу, ты распался, мы больше никогда на тебя не посмотрим. Словно бы мы смотрели на чужестранца. Но одному ты нас научил: насколько мы можем положиться на наш собственный род.

Не забывай об этом.

Я не забуду.

Улица Канаштруш настолько узкая, что на поворотах следует установить круглые зеркала, чтобы машины не бились. Пешеходы могут подумать, что они зашли в комнату кривых зеркал какой-нибудь уездной ярмарки.

Ты видишь самого себя искажённым на улице.

Справа находится самое большое платановое дерево в Европе, ему больше ста лет. Оно такое высокое, и потеряло почти десять метров во время ужасной грозы. В ту ночь крона платана защитила улицы города, стала молниеотводом. Оно такое широкое, что напоминает одно из чудовищ Дали, которые держатся в воздухе только на палках из свиного жира. На самом деле у платана порядка десятки огромных железных подставок, как трезубцы, подпирающие его старые ветки с земли.

Наш центр города – это дерево, которое никогда не прекращало расти с тех пор, как его посадили, в отличие от самого города. Центр деревни, а называют Руссиу. Именно под этим монстром вырос клуб «Эштрела». Его основатели собрались под платаном, смотря на звёзды. Есть ещё один клуб, «Депортиво», с которым «Эштрела» имела давнее сердечное соперничество до того дня, когда «Эштрела» чуть было не перешла в первый дивизион, если бы выиграла последнюю игру аккурат с «Депортиво», подожди, им даже не нужно было побеждать, достаточно было сыграть вничью, муниципальный стадион был весь полон, и все увидели такую отвратительную игру, что в какой-то момент мы все крикнули худшему игроку

– давай кончай и убирайся! а «Депортиво» выиграл по странному пенальти на 87 минуте, забитым Катинану, главным бомбардиром района, со следующим вторжением фанатов на поле, которые хорошенько оттрахали «Эштрелу», и, как выяснилось, навсегда. Мужчины в костюмах и галстуках вывалялись в грязи как свиньи, полгорода празднует, другая плачет от злости, а Зэка вспомнил, что был тогда совсем маленьким, но вторым радостно выпрыгнул на поле, засранец.

Ты говорил о плохом… Зэка под платаном, с пустым бокалом виски в руках, рядом с тремя молчаливыми стариками.

– Дружище, ты это видел, ни одного такси, – жалуется он, держа руку на подбородке.

– Ты уже звонил?

– Звонил. Я пошёл в «Офис», возможно, мы сможем вернуться туда вдвоём, промочить горло, что думаешь? Положительно, а ты?

– Бросить пытаюсь.

– Ты такой странный, действительно очень странный и выглядишь больным, Штырь. Тебе не жарко в этой куртке? Есть зажигалка?

Обычно там стоянка такси, рядом с банком. Зэка уныло смотрит вниз и выдыхает дым на тротуар.

– Как ты думаешь, куда они делись? В Лиссабон, к Парламенту, на забастовку.

– Таксисты?

– Хотят запретить здесь такси как официальный транспорт больницы. Управление здравоохранения не хочет платить. Парни расстроены.

– Если они потеряют тебя и больных, будет лажа.

– Это у меня будет лажа. Кстати, дочитай письмо этого ублюдка…

– Ладно, – сказал я, – видя, что он в прострации.