«Я, может быть, очень был бы рад умереть»

Я не рассказываю Епископу ни одного из этих эпизодов, которые я вновь вспоминаю за считанные секунды, сидя на стуле в его кабинете, но напоминаю ему о последнем занятии:

– Ваша Светлость появился в последний вечер и спросил нас, знаем ли мы, что такое Вера.

– Мы всегда так делаем.

– Ответил один семинарист.

– А… да, думаю, я помню.

Конечно он помнит: никто не знал, что такое Вера. Сидя по кругу, никто из нас не мог спрятаться. Мы следили за жужжащими мошками и мухами, которые по-разному нам докучали. Епископ повторил, переформулировав свой вопрос:

– Вы понимаете значение Веры? Разве вы не понимаете значение Веры? и тишина. Путевод попытался спасти положение, но он мог говорить только о пути и, как мне кажется, Вера – это не только один путь, это должно быть ещё и цель, и конец, Вера – это цель, и он запнулся на полпути, сражённый взглядом Епископа.

Его Светлость никогда ещё не видел кучку некомпетентных, так плохо подготовленных для священного таинства конфирмации. Он отвёл взгляд в сторону и увидел Семинариста, и должно быть подумал с едкой улыбкой, что проблема решена. Он знал Семинариста и подал ему знак.

– Конштантину, объясни нам, что такое Вера.

Семинарист знал, что такое Вера. К несчастью для Епископа, он знал это слишком хорошо. Позже кто-то сказал мне, что его заставили стать священником, психологический шантаж в чистом виде: мы дали тебе образование, которые ты бы никогда не получил, приложи хотя бы одно усилие, раскрой своё призвание, ты хочешь запутаться в сетях распутства, ради Бога, ради любви к Господу, подумай хоть на секунду о том разочаровании, которое ты принесёшь своей матери, юный друг?

В тот вечер Семинарист уже был влюблён в девушку, с которой потом стал встречаться, но всё ещё было неопределённо в его собственном мире. У него был длинный и узкий нос, дыхательная дорожка с двумя дырками, он донашивал чьи-то рубашки и ненавидел «пути» Семинарии. Глаза говорили: дайте мне клозет, где я могу посрать, и чтобы меня внизу не ждал священник! Дайте мне унитаз, чтобы не видеть свои полные яйца, и дверца чтобы была до пола! Дайте мне читать то, что я хочу и сходить в кино, я хочу одеться во что-то новое!

Но он действительно очень хорошо определил Веру, и это произвело необычайный эффект. Это было непросто, как Ε = mc² и сам Бог, который сам, как известно,

– бесконечно совершенный чистый дух.

У Веры была гораздо более сложная формула, я даже не смог запомнить её по сей день В его голосе она взорвалась как химическое соединение, молекулярный синтез, сравнимый с процессом превращения серы S и воды H₂O в серную кислоту H₂SO₄:

Вера – это состояние, в котором (…) со Святым Духом (…) и вместе этот божественный и тот священный (…), посредством чего высшая благодать совершается, не знаю, что ещё (…) и вся душа отдаёт себя (…) в небеса и в земную жизнь (…) и я не знаю, что ещё (…) и бесконечная милость в совершенном образе (…) и подождите, кто сказал, что всё заканчивается? (…) не забудь о Святой Троице (…) не уходи, всё продолжается…

Семинарист отчитал сухую литанию, длинную, как национальная автострада, со скоростью 200 км в час. Он даже дробил фразы по середине, чтобы перевести дух, выполняя апноэ при погружении в теологическое море. В конце концов он закончил тем же тоном, что и начинал, спокойным и пафосным.

В итоге: он вынул Веру из своеобразного схоластического конспекта, и ещё живую, раздавил как скорпиона, прямо у нас на глазах. В последовавшей тишине было слышно, как сухо сглотнул Епископ, в зале на первом этаже Епархиального дома и даже в Тридентском соборе.

– Не нужно быть таким… быть настолько привязанным к определению, которое, конечно, правильное, но … аааа… Вера – это нечто очень глубокое и таинственное, которое должно ощущать внутри каждому как божественную благодать…

В тот вечер Епископ понял, что потерял ещё одного священнослужителя, ещё одно призвание, которое не достигло гавани. Семинарист обернулся напрасными расходами, не давшими всходов в этой бедной религиозными ресурсами земле.