Я нашла его в Интернете (рассказы)

После утренней молитвы и чашки чая у себя в комнате она отправилась на поиски ресторана и быстро его нашла. Как обычно на таких конференциях, утром здесь было самообслуживание, официанты наливали только кофе. Эндрю не было видно. Решив не садиться рядом с коллегами, она выбрала столик на двоих, повесила сумку на стул и пошла за подносом, но не стала грузить на него все то невозможное, что англичане едят на завтрак — фасоль в томатном соке, ломтики бекона с яичницей, — а взяла кусочки ананаса (м-м-м…), несколько вишенок, йогурт и сладкий липкий солодовый хлеб. И конечно кофе, нет ничего лучше кофе, но только не этот невыносимый английский кофе. Произнесла благословение на хлеб и начала есть.

Ей не удалось избежать встречи с профессором Мэтти Штрайхманом, бородатым, в ермолке, посвятившим свою жизнь архивам Исаака Бабеля, и с доктором Ольгой Альтман, толстой и услужливой, опубликовавшей книгу о визитах Бунина в Израиль, а также со слависткой из Беркли, которая перевела Соловьева на английский и хочет эмигрировать в Израиль, — короче говоря, у Юдит не было выбора, пришлось обменяться пустыми вежливыми словами, услышать о нескольких замечательных и очень важных лекциях и выразить большой интерес к тому, что когда-то интересовало и трогало ее, но теперь сделалось бременем, потому что ее занимало только одно: где Эндрю? Может быть, он уехал, получив сообщение из дома? Он, конечно, ничего ей не должен, но как-то… Неужели она больше не увидит его?

После завтрака она планировала послушать лекцию о Владимире Соловьеве, эта тема очень интересовала Юдит, казалась ей важной, но ноги привели ее в университетский двор, в кампус для гостей университета, который был построен на пологом склоне холма. Она бродила там без толку минут двадцать, гуляла по мощеным тротуарам, разглядывала растения, цветы и наконец повернула назад, крайне недовольная собой. Она чувствовала себя очень глупо.

И вдруг она увидела его. Со спины. Он быстро спускался с холма, чуть ли не бегом, в белом костюме, с черной кожаной папкой в руке. Она почти побежала за ним — не для того, чтобы догнать его, не для того, чтобы увидеть, куда он идет, а просто так, словно он распространял какой-то запах, одурманивающий ее, словно он играл какую-то волшебную мелодию, очаровывающую ее, словно какой-то сильный ветер толкал ее сзади и не давал идти в другую сторону. Еще никогда она не была такой невесомой и такой тяжелой одновременно. А он уже поднимался по тропинке к гостевому дому и, наконец, постучал в одну из одинаковых деревянных дверей в нем.

Она застыла в ожидании не в силах пошевелиться. Она просто стояла и ждала на тротуаре, скрывшись за одним из цветущих деревьев. Она слышала, как колотится ее сердце.

Внутри нее звучал сигнал тревоги, предупреждающий об опасности, но стопы ее ног словно приклеились к тротуару. Так — в тени цветущих деревьев, обвеваемая легким ветерком, — она простояла двадцать бесконечных минут. Когда он вышел, она осталась стоять на месте, окаменев. Он приближался к дереву, за которым она стояла, и вдруг, заметив ее, остановился, побледнел.

— Джудит, что ты здесь делаешь?

— Ах… не знаю… Думаю, жду тебя.

— Ждешь меня? Здесь? С какого момента?

— Недолго, с момента, когда ты вошел в ту дверь.

— Как ты узнала, что я здесь?

— По правде сказать, я заметила тебя и пошла за тобой. Надеюсь, ты не сердишься…

— Почему ты пошла за мной? Что ты хотела?

— Не знаю, Эндрю. Я не видела тебя за завтраком и начала немного волноваться или что-то в этом роде.

Он бросил быстрый взгляд по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, обнял ее и быстро, страстно поцеловал.

— Как ты думаешь, можно мне выпить кофе в твоем номере? — спросил он, и ей было ясно, что он имеет в виду.

— Конечно можно, — ответила она с притворной легкостью, убеждая себя в том, что, может, и правда, он имеет в виду просто кофе, но при этом в ее голове пронеслось на долю секунды, что он не еврей. Он — гой[31]. Необрезанный. И без ноги.

У себя в номере она стояла перед ним, глядя ему в глаза и позволяя ему медленно снять платок у нее с головы. Его руки не дрожали.

Примерно через час ее живот прижимался к его круглому животу и обрубку голени, похожему на каменный шоколад, а ее щека вжималась в простыню, измазанную вязкой спермой и мокрую от слез.

— Ты плачешь? Я сделал тебе больно?

— Нет-нет. Это не из-за тебя.

— Послушай, я не все о тебе знаю, и ты не все знаешь обо мне. Но то, что ты сделала, последовав за мной, — очень опасно и для тебя, и для меня, понимаешь?

— Меня не волнует, что обо мне говорят, — бросила она вызывающе.

— Не в этом дело, не в этом дело.

— А в чем?

— Я не могу объяснить.

— Ты работаешь в службе безопасности?

— Скажем, большинство высокопоставленных военных, когда выходят на пенсию, поступают именно так. Знаешь, как это происходит: сегодня ты допрашиваешь кого-то, у кого где-то есть двоюродный брат или хороший друг, а завтра ты читаешь в газете о террористической ячейке, которую вовремя раскрыли…

— Так вот зачем ты приехал на эту конференцию?