Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967

Я знаю, что то чтенье доставит Вам радость. И знаю, что это — Ваш долг по отношению к Марине. Знаю Вашу непомерную занятость, необходимость бережности к Вашему здоровью, утомленности, возрасту — Вы еще, кажется, на 3 года старше меня (мне 68).

Но ведь и Вы и я любим Марину. И если я преодолеваю мою, тоже очень большую усталость от всего перенесенного в разлуке с Мариной, и пишу (без надежд вскорости отдать труд в печать), пишу из последних сил, то первый читатель, которого я бы хотела и считаю вправе иметь — Вы. Вы должны прочесть эти Воспоминания. «Когда смогу, прочту?» так Вы написали около 2-х лет назад. Но будущее не в нашей власти. Что мне за радость, если Вы прочтете их после меня? (Ведь и я хочу радости от этого Вашего прочтения их! Только радости, ничего делового я от Вас не прошу и не жду, никаких «устройств» этой вещи, протекций и проч., — только чтоб Вы узнали Маринину жизнь. Ведь никто кроме меня Вам (и никому) ее не расскажет.

Я хвораю, ухудшается и сердце и зрение, его всего 2¹/₂ — 3 %, у одного глаза нарушена сетчатка. Я спешу, как Гриновская «бегущая по волнам», закончить хоть юностью, до 1911 г., Марининым: «Когда над лесом и над полем / Все небеса замрут в звездах / Две неразлучных к разным долям / Помчатся в разных поездах»[998].

Если выживу и буду видеть — продолжу наши встречи с М., с 1912-27, после замужества, и о переписке с 27–37, и о моей поездке в 1960 г. в Елабугу, искать ее могилу, и обо всем, что узнала о ней здесь, о ее 39–41 гг.

В этом году, услыхав от читавших мои Воспоминания в машинописи, Литературный Музей предложил мне сдать для их архива один экземпляр, что я сделала — первые 412 стр<аниц>(у Вас, кажется, есть менее 300 стр.). Теперь я сдаю им еще 2 части, 180 стр. (до 1909 г., Марининого 17-ти и моего 15-летия, всего около 590 стр. И вот я не знаю, что же мне делать с Вами: присылать Вам все эти, за 2 года дописанные части (сколько же, сколько я передала Вам в 1 раз) или не присылать?

Столькие хотят их прочесть, я даю их с таким отбором людей, у меня всего 3 читаемых экземпляра, трачу на машинисток, отрываю от рта, — и мне больно, что Вы, говорящий и имеющий право говорить людям о Марине, не знаете до сих пор ни ее детства, ни отрочества, ни юности, которые уже прочтены некоторыми из тех, которые Вас слушают.

Илья Григорьевич, у меня есть еще одно предложение: я могу сделать одну вещь, чтобы облегчить Вам чтение: подчеркнуть по всему объему этой машинописи сбоку, скажем, синим карандашом, все и только те места, что относятся прямо к Марине, хоть это безмерно обеднит вещь, и чтение (но хоть начало, о семье, родителях, родных, доме, желательно прочесть полней). Я готова на эту добавочную работу, только чтоб Вы — прочли. Я оставляю в стороне себя, свое отрочество, то. что Вам не важно (всё, где обо мне — отдельно). Из моих подруг — только тех, кого любила Марина, среди них — Галю, 1-ую жену Paul Elouard. Grindel. Хотите? Но если и этого прочесть Вы не можете — тогда зачем этим Воспоминаниям лежать у Вас мертвым грузом? Не лучше ли их тогда отдать мне в Центр<альный> Лит<ературный> Архив или в Лен<инскую> Б<иблио>теку? Решайте — Вы. Я ведь была очень терпелива эти почти два года, не так ли?

Илья Григорьевич!

Вы над этой машинописью — это будет как будто Марина снова пришла к Вам после того печального последнего прихода, и снова у Вас зазвучит ее голос (М<арина> Ц<ветаева>. Волшебн<ый> фонарь «Пусть повторяет общий голос / Доныне общие слова»[999]) — этот голос расскажет Вам о ее детстве, годах до замужества. Разве это не нужно Вам? И разве Вы не имеете права — на погруженье в нее, на радость побыть с ней, вновь, с маленькой, растущей, молодой? Борис П<астерн>ак, как я уже Вам писала, этой радости частично успел хлебнуть, взволновался; — я, Илья Григорьевич, неплохой напиток Вам предлагаю, и, мне думается, целительный для Вашей печали о Марине.