Я — социопатка. Путешествие от внутренней тьмы к свету

Мама тяжело вздохнула, тем самым показывая, что моя реакция неприемлема, и пошла наверх — утешать Харлоу. И тут впервые за всю жизнь я ощутила ревность. Мне тоже захотелось быть наверху и плакать. Захотелось оказаться в той ванной, лечь на пол и рыдать рядом с сестрой, качаясь на волнах неподдельного горя. Я понимала, что мое горе должно быть заметным, как у сестры. Так почему же оно никак не проявляется?

Я взглянула на свое отражение в раздвижных стеклянных дверях. Закрыла глаза, сосредоточилась и наконец почувствовала, как под закрытыми веками глаза увлажнились. Я снова посмотрела на свое отражение. «Так-то лучше», — подумала я.

Девочка с заплаканным лицом в стекле двери казалась похожей на ту, которая только что потеряла питомца и нуждалась в утешении. Но я знала, что девочка по эту сторону стекла не способна так выглядеть, во всяком случае, если не приложит к тому сознательных усилий. Я моргнула и потеряла концентрацию. Слезы прекратили литься. Я снова повернулась к телевизору.

Нельзя сказать, что я ничего не почувствовала, — это было бы неправдой. Я любила Бэйби больше всего на свете. И не могла представить, что ее больше нет. Но мы были здесь, а ее не было. Иногда, пытаясь объяснить отсутствие эмоций, я провожу аналогию с американскими горками. Я стою рядом с аттракционом и слышу людей на нем. Вижу сами горки, резко уходящие вверх и ныряющие вниз. Чувствую закипающий адреналин, когда вагончики начинают крутой подъем. Как только первый вагончик достигает вершины, я набираю в легкие побольше воздуха и делаю резкий выдох, задрав руки над головой и глядя, как вагончик ныряет вниз. Я все понимаю. Но я рядом с горками, а в вагончике — кто-то другой.

Я видела, что мама не знает, как дальше быть с этим ребенком, то есть со мной. Как всякий родитель, она хотела, чтобы я была нормальной и обладала привычными реакциями. Но я не могла дать ей желаемое и потому рядом с ней испытывала состояние, которое позже назвала «стрессом беспомощности». Оно тоже напоминало американские горки, но не сами ощущения от катания. Скорее, я испытывала то же, что перед

запуском, когда опускалась защитная перекладина. Другие воспринимали эту перекладину как элемент безопасности, защиту. Только не я. Я чувствовала себя в ловушке, и это было невыносимо. Прижатая перекладиной, я не смогла бы спрятаться, если бы захотела. Мне было трудно дышать. Эта клаустрофобия возникала всякий раз, когда я понимала, что не чувствую то, что должна, по мнению окружающих.

Вот как все было в день, когда умерла Бэйби. Я слышала плач Харлоу. Представляла волны горя. Но волны были в океане, а я — на берегу. И дело не в том, что чувства отсутствовали; я просто существовала отдельно, а они — отдельно, как я и мое отражение в стеклянных дверях гостиной. Я видела свои эмоции, но не чувствовала с ними связи.

Я выключила телевизор. Пусть я не могла проявить (или испытать) чувства так, как это получалось у других, однако я все же понимала, что сидеть и как ни в чем не бывало смотреть повторы «Далласа», пока мое первое в жизни животное лежит мертвое в соседней комнате, чревато для меня дальнейшими неприятностями. Я пошла в прачечную, так как решила, что Бэйби отнесли туда. Может, когда я увижу ее своими глазами, почувствую… Что? Я не знала. Мама накрыла ее кухонным полотенцем с рождественским орнаментом. Под нарядным узором из елок просматривались контуры ее маленького тельца.

«Наверно, она замерзла», — подумала я и подошла ближе к сушилке, чтобы согреться. Я наклонилась и приподняла край полотенца. Бэйби лежала там, ее глаза были чуть приоткрыты. Я повесила голову, выдохнула и подумала: «Вот, блин».

Я снова посмотрела на нее и убедилась, что она выглядит одновременно привычно и очень непривычно. «Это не ты», — произнесла я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. Это была уже не Бэйби. Я села на колени и понюхала ее шейку: хотела в последний раз ощутить ее запах. Но от нее и пахло уже по-другому. Все, что делало Бэйби такой уникальной, исчезло. Ее тельце, некогда такое чудесное и юркое, теперь казалось лишенным всякого смысла. Она напоминала старую выброшенную тряпку, одну из миллионов пустых раковин, разбросанных по берегу. Мне отчего-то стало спокойно.

Я оставила Бэйби и медленно пошла по лестнице на второй этаж, где была моя комната. Со смертью Бэйби я оказалась в невыносимой ситуации. Мне совсем не хотелось расстраивать маму, но я не знала, как ей объяснить. Я не нарочно так себя вела. Я просто реагировала так, как умела; это была моя естественная реакция. Конечно, я могла бы притвориться. Я легко могла бы сделать вид, что расстроилась, заплакать, как Харлоу. Но я не хотела притворяться. Ведь тогда я бы солгала. А я пообещала маме, что никогда не буду обманывать.