Я тогда тебя забуду

— Ты мотри, Иван, сын мой дорогой, — начала теща, — родители берегут дочь до венца, а муж до конца должон. Ты не обижай ее, но и дурить не давай. Муж задурит — половина двора сгорит, а жена задурит — и весь сгорит.

— Дурит она больно, сватья, — жалуется мама, и я вдруг обнаруживаю, что она становится похожей на бабку Парашкеву. Что случилось с мамой, я до сих пор понять не могу, и это было неприятно, жалко и обидно.

— А мужик-то зачем? — спрашивает теща.

— Вот в том-то и дело. В толк сами не возьмем. Не то смешно, что жена мужа бьет, а то смешно, что муж плачет.

— Ох, горе мое, горе, — охает и вздыхает сватья, — вот ведь высидела курица утят.

Теща уехала, с Настасьей даже говорить не стала.

На следующий день пришел Егор Житов и сказал, чтобы Иван с Настасьей переезжали в комнату, которая только что освободилась. А еще через день они переехали туда.

А вскоре пришла беда. Овладела Настасьей бабья немочь, забеременела. Бабка Парашкева добросовестно разносила по всей округе весть:

— Наша-то не успела из-под венца, а уже непорожняя. Понесла уже, слава богу, обрадовалась. Вот радости-то.

— Так ведь это же хорошо, — отвечали ей, — разве лучше, когда яловая.

— Дак ведь не успела в дом войти, а уже, здорово живешь, с ношею. Уже с прибылью. Да уж больно небаска стала чреватая-то.

Ее утешали:

— Это у баб проходит, сама, поди, знаешь. Понятно, разве будешь баская, коли брюхатая. Баба с грузом завсе небаска.

Но это бабку Парашкеву успокоить не могло. Настасья действительно стала грузная, тяжкая, хотя и старалась скрыть свое состояние.

— Бывало, когда зачнешь, так не знай что хотца, — замечала бабка Парашкева, — а у нашей никаких желаньев нет. Ну хоть бы когда-нибудь сказала, что ей чего-то захотелось.

Разговоры о том, что Настасья рановато забеременела, получили резонанс.

— Что-то у вас молодая-то не впору весновата стала? — спрашивали у мамы.

— Так ведь бывает по-разному, — отвечала мама. — Вон у Григория Житова квашня притворена, а всходу нет. Разве бездетное замужество слаще?

Подсчитывали, выходило, что не рано забеременела.

Потом просочились слухи, будто у Настасьи ворота в Соснове мазали дегтем, что считается поруганием. Настасья не отрицала, а объясняла это тем, что мужик, у которого она батрачила, домогался ее. Когда понял, что Настасья не уступит, угрожал: «Вот погоди, распишут тебе ворота дегтем!» И расписали.

Приходил Егор Житов, убеждал наших пожалеть Настасью.

— Ну и что, не больно баска? — говорил он. — Да на очень-то красивой разве разумно жениться? Ведь красавица-то опасная жена. Она как пьяная баба — вся не твоя. Она как породистая лошадь — не только ухода, но и присмотра особого требует, да и для семьи разорение одно. Идешь с ней, по себе знаю, а с нее мужики глаз не сводят. А у тебя сердце выскочить готово. Вот и подглядывай за ней да ходи за ее юбкой, потому что каждому лакома.

— А сам-то себе, Егор, небось побастее выбираешь? — остановила его бабка Парашкева.

Отец посмотрел на нее, она на время умолкла и, пользуясь всеобщим замешательством, произнесла:

— Ну да ладно, пусть небаска, дак ведь еще-то что? Ворота ей, говорят, в Соснове мазали. Вот тебе, Егор, и сказать нече? Вот ты и язык откусил?

— Так вы же подумайте, добрые люди, — сказал Егор Житов, — Она работала в батраках у какого-то мироеда. А ведь разве даром говорят, что не уберечь дерева в лесу, а девку в людях? За кусок хлеба на что угодно пойдешь. Поймите вы это. А еще и то поймите, что народ уж больно любит наговорить да опозорить. За глаза и про царя говорят. Разве не слышали о том, что мы под одним одеялом в коммуне спим, а бабы все общие?

Но бабка Парашкева все свое пела:

— Не-е-ет, видно, лакома овца до соли.

— Да ты что? — вскинулся на нее Егор Житов, — Разве бабу не видно?

— А что в ней увидишь-то?

— А вот вы ее пожалейте. Она вам сторицей отплатит. Разве вы понять не можете, сколько на нее всего навалилось? Помогите ей. А работницу такую, как она, поискать.

И в самом деле, когда Настасья вошла в коммуну, ее назначили скотницей. Будучи окруженной недоверием и неприязнью людей, она всю свою душу перенесла на коров. Стоило ей появиться на скотном дворе, как ее счастливые четвероногие начинали мычать, тянуться к ней. Конечно, в сложившихся обстоятельствах она с желанием приходила к коровам и с неохотой возвращалась домой. И все это знали.

Когда Егор Житов ушел, бабка Парашкева продолжала гнуть свою линию:

— Конечно, Егору такую работницу-то не хотца терять. Где еще такую дуру найдешь? Вот он и хвалит ее.

Вскоре Настасья выкинула — родила младенца настолько преждевременно, что и жить не смог.

— Вот этого еще у нас вовек не бывало! — кричала бабка Парашкева. — Изронышей мы сроду не видели! Таких баб, чтобы недоносков носили, у нас и в заводе не было.

Приехала сватья.

— Не ты ли, сватья, говорила, что берегла дочь до венца? — набросилась на нее мама.

— А вы рази не зазнай ее взяли?

— Как зазнай?

— Да ведь знали за нею все. Не заламывай рябинку не вызревши, не сватай девку не вызнавши. А теперь что, на попятную?