Я тогда тебя забуду

Действительно, когда Иван и Настасья отделились от нас, я вспомнил эти слова бабы Шуни как вещие.

Все замолкли. Баба Шуня могла повлиять даже на пьяных. Колдун же вдруг как ни в чем не бывало громко спросил и заглушил последующие слова бабы Шуни:

— А как жениха-то зовут?

Ему сказали. Вопрос его был так неожидан, что все повернулись к нему, а он продолжал грохотать:

— Так вот, Иван. Бог дал тебе жену разумную, а от родителей ты даже фатеры не получил в этой коммуне проклятой. Уходи ты оттуда!

Отец встал из-за стола, подошел к колдуну и сказал:

— Слушай, ты, колдун, замри, или я тебя выброшу. Видали мы знахарей. Не таких успокаивали. Хочешь — пей и ешь, дармоед, коли привезли. А не то пешком уйдешь. Коммунарское жрешь, скотина. Да и шапку сними. Не в конюшне сидишь.

Колдун замер. Теща стала быстро-быстро креститься. Баба Шуня подошла к отцу, перекрестила его широким крестом, поклонилась всем и вышла. Колдун снял шапку.

Свадьба шла к концу. Дядя Митя из дружки превратился в клетника, почетного стража, нацепил себе к боку деревянную саблю, подошел к молодым и строго сказал:

— Пора в клеть.

Увел молодых в комнату, которую кто-то уступил им на ночь, а сам долго ходил по коридору, охраняя их дверь и время от времени прикладываясь к бутылке, которая торчала у него из кармана. Он, видимо, не за страх, а за совесть стерег молодых. Когда утром они проснулись, то не могли выйти из комнаты — дядя Митя, почетный страж, спал снаружи у их двери, обняв пустую бутылку.

Утром первое, что я услышал, были слова отца:

— Ну, слава богу, сладили свадьбу.

Это были слова облегчения. Но колесо свадьбы продолжало катиться по деревням Малый Перелаз и Сосново. Снова пили, плясали и пели. И, странное дело, бабы, как я заметил, больше плакали, чем мужики. Мужики понимали, что они, вступая в брак, рискуют немногим. Девки еще ничего не знали и потому вовсю веселились, а если и плакали, то больше дурачились или разыгрывали представление. Бабы знали, насколько велик риск для женщины, вступающей в брак.

Утром молодые снова сходили в баню. Потом у тещи были блины — первый стол у родителей молодой. Пришла девка с блинами, и вышло недоразумение. Как я потом узнал, блинница Ивану понравилась, он ее целовал и глаз с нее не спускал. Девка, рассказывали, была веселая, игривая и мягкая. Это теще, конечно, не понравилось.

— Ох, он у вас на баб горазд, — будто бы сказала она об Иване, на что бабка Парашкева якобы ответила:

— Дак ведь, сватьюшка, есть в кого. Отец-то смолоду такой же был.

За это, говорили, мама обиделась на бабку Парашкеву. На обеде девок уже не было. Они пришли было, но теща их быстро выдворила вон.

На следующий день был блинный обед у нас. Обедали опять в столовой. Настасья пекла блины, и все хвалили ее за мастерство и умение. И снова пили и ели до отвала. В последний день свадьбы все поехали к теще. Был похмельный стол.

Иван все эти дни был с Ильей, братом Настасьи.

После свадьбы Илья и Александра написали заявления о приеме в коммуну. Их, конечно, приняли с радостью — рабочие руки нужны были позарез. Теща осталась одна в Соснове.

В последнюю ночь свадьбы мою душу томили мрачные предчувствия. С этого времени я начал думать, каким станет Иван, когда он будет женатым.

Мне почему-то стало жалко Ивана, и я не мог понять Василия, который смеялся над ним:

— Иван-то наш совсем избабился. Вишь, бледный какой. Я говорил: «Иван, не женись». Не послушался.

Иван и в самом деле стал вялый, задумчивый и грустный.

Сначала у него с Настасьей были хорошие, дружеские отношения. Их видели всегда вместе, они шептались и смеялись. Было время, которое называют медовым месяцем, когда новобрачные живут друг для друга и не замечают вокруг никого. Конечно, и Иван и Настасья не раз потом вспоминали эти дни как что-то светлое, доброе и нежное. Они казались им предисловием к хорошей, дружной и радостной супружеской жизни. Но люди, окружавшие их, сделали все, чтобы испортить это вступление в новую жизнь, старались вовсю, чтобы оно побыстрее прошло.

Многие коммунары невзлюбили Настасью за то, что такой видный парень, как Иван, вынужден был жениться на ней. Словно она была виновата в том, что все хорошие невесты побоялись идти в коммуну.

Бабка Парашкева особенно была недовольна тем, что Иван и Настасья живут хорошо.

Девки в коммуне не хотели принимать Настасью. Одна на улице даже крикнула Ивану:

— Ты че, Иван, больно небаскую бабу-то себе взял? Хуже-то не нашел?

Он остановился как вкопанный, потом ответил неуверенно:

— Так ведь я и сам-то не больно хорош.

А бабка Парашкева взялась за дело всерьез. И что ей Настасья пришлась не по нраву?

— Ты, мотри, не всяку правду жене сказывай, — учила она Ивана. — Мотри, держи ее с первого дни, вожжи упустишь — не скоро изловишь.

Однажды Настасья стирала белье и обдала его кипятком, заварила. Все мужское исподнее было испорчено. Кипяток закрепил пятна. В доме разразился скандал.

Мама выговорила Настасье, та начала оправдываться:

— Разве я нарочно?

— Так ты спроси, я тебя научу. А то сватья все уши прожужжала: дельная да умелая. Видно, богаты невесты, да до венца.