Я тогда тебя забуду

Казалось, они были рады, что я их увидел, — им хотелось в этот миг, чтобы кто-то узнал, какая между ними любовь. Я с наивностью, свойственной детству, подсел к ним на кровать.

— Конфеты хочешь? — спросил Иван.

— Угу, — ответил я.

— Возьми в комоде.

Комод у Ивана появился недавно, он купил его в Большом Перелазе. Это был новый предмет в деревенском обиходе, и многие приходили смотреть его, как на экскурсию. Я вытащил из комода конфету. Иван поощрил меня возгласом:

— Возьми еще!

Я взял еще конфеты для Саньки и мамы, потом, подумав, и для бабки Парашкевы — всем по одной.

Эту картину я помнил долго. Две головы молодых влюбленных, их наивные юные взоры, глаза, счастливые позы, радость и слитность их душ не исчезли из моей памяти. Когда мне было плохо и я был несчастлив в любви, воспоминания о них доводили меня до отчаяния; когда я сам был счастлив или томился в ожидании любви, сквозь даль времени веяло на меня утешительным благоуханием.

Вскоре Настасья вернулась к Ивану тихо и незаметно. Она была беременна. Илья съездил в Сосново за ее пожитками.

Настасья родила сына. Ивана будто подменили. Настасья по-прежнему была молчалива, не выказывала никаких чувств. Иван вокруг нее вертелся, только что белье не стирал. Из дома никуда не выходил. С работы придет и все за Настасьей и за своим сыном ходит.

Как-то зашел я к Ивану — хотелось поглядеть на мальчика. Его Виктором назвали. Посмотрел. Ребенок как ребенок, еще ничего не понимает. Взял на руки. Иван крикнул:

— Мотри не урони и спинку поддерживай! Она слабенькая у него. Мотри, переломится, горбатым будет.

— Не дай бог, — сказала Настасья и внимательно следила, как я держу ребенка, напоминая мне собаку, когда у нее люди щенка на руки берут.

Иван сидел с каким-то благообразным стариком. Такого я в нашей деревне не видел никогда. Я прислушался, о чем они говорят. Старик рассказывал:

— Это хорошо, что в семье все ладно. И баба твоя, и робенок, и ты к ним по-людски. А вот меня, вроде как тебя, тоже больно молодым женили. Сосватали, незнамо кого взяли. И представь, так мне баба моя не по ндраву пришлась, что возненавидел я ее. Ну просто бил походя. Ну, и у нее ко мне любви никакой не стало. А жить надо. Это только сейчас — ушла, пришла, сошлись, разошлись. Прежде-то бога и людей боялись. Живем. Ну, ведь всяко бывает. Раз сгорели, ну начисто, один погреб остался, а детей уже трое было. Так она, баба-то моя, не хуже лошади какой. Уж у меня сил никаких нет, а она все ломает. Построились, опять жить начали. Заболел я. Захворал так, что умереть бы должен, а она ни днем, ни ночью не отошла. Бородой оброс, с тех пор не брою. Выздоровел, но уж, конечно, не такой был, как прежде. Стал я к бабе своей привержен, вот как ты к своей. Я ведь все вижу, меня не обманешь. Вижу, что в ладах живете. Так вот стал я к ней привержен, да только поздно, оказалось. Выходит, забил я ее раньше и запужал. Не пошла она уже на ласку-то. Видно, всю любовь отбил у нее. Молчала все, да нет-нет и поплачет. Потом, когда дети подросли и работать стали, померла. А перед этим говорит: «Ну, видно, умру я скоро». — «Да ты что, старая?» — спрошу я ее. «А че, — говорит, — кому я теперь экая-то нужна? Сил-то уже совсем нет». Дак ведь умерла, будто заснула. Сейчас из ума не выходит. Все время себя спрашиваю да попрекаю, и за что бил хорошего человека. Да и то сказать, уж больно жизнь-то тяжелая была.

Настасья тоже слушала рассказ старика. Взяла у меня Виктора (имя-то какое редкое дали!) да над ним тихонько плакала. Я видел, как две-три капли на лицо ему упали, она их тихонько убрала.

Вскоре Виктор умер. Иван запил с горя. Настасья ходила как сумасшедшая, еще чернее стала. Иван приходил пьяный и кричал на нее:

— Уйди, говорю, нет мне от тебя радости никакой! Кому ты нужна? Может, любил тебя, кабы сына уберегла. Тогда все было бы другое.

— Иван, опомнись, — говорила Настасья. — Забыл, что ли, как мы жили хорошо, когда Витя был?

— Дак ведь это представилось мне. Это все из-за Виктора. Рази у меня любовь-то до тебя была? Это же сын был!

— Дак ведь еще будет, Иван, погоди немного, не пей больно-то. Опять сын будет. Ты только погоди.

— Нет, такого уже не будет. Тот как солнце взошло. Ниче мне уже в жизни не светит, — говорил Иван, захлебываясь в пьяных слезах. — Что ты, что другая какая — никого мне уже в жизни не надо. Ниче мне не мило.

Долго Иван пить не бросал, пока Настасья второго сына не родила. Но и второй сын помер. И опять все по-старому пошло.

Тем временем умерла теща. Илья стал первым, лучшим, закадычным другом Ивана, его верным товарищем по разгулу. Они вместе ходили по бабам. Как любящий брат, Илья постоянно укрывал и обеливал Ивана перед Настасьей. И тут уже Егор Житов не удержался, пришел к Ивану.

— Что же ты, Иван, остановиться не можешь? — спросил он. — Я вот тебя бригадиром хочу сделать, а ты все пьешь. Подумал бы немного: что о тебе, о самом старом коммунаре, другие подумают? Особенно те, кто в коммуну только вчера пришел. Бросай ты свою пьянку да берись за ум.