Я тогда тебя забуду

Замечательный человек был Егор Житов. И непонятно было, что в нем за сила такая была: кто боялся его, а кто совестился. Душа у него была светлая, жалостливая и твердая. И большую силу она на других имела. Назначили Ивана бригадиром. Иван с тех пор весь в работу ушел.

Илью взяли в первые дни войны на фронт, и он погиб в октябре в битве под Москвой у Малоярославца, о чем в коммуну пришло уведомление в самый праздник двадцать четвертой годовщины Октября. Иван тяжело переживал гибель Ильи. Рассказывали, что он на базаре в Большом Перелазе купил широкий командирский ремень, сшил брюки галифе, выпросил у милиционера полевую сумку и ходил как средний командир. Потом, под Новый год, когда немцы были отброшены от Москвы, стал проситься на фронт. Говорили, будто он боялся, что войну с немцами могут без него закончить.

Рассказывали потом, что он перед уходом в армию собрал всех мужиков и баб. Много пили, пели, плясали и плакали — в деревню к тому времени уже немало похоронных пришло.

Подошел, говорили, к Настасье, бухнул перед ней на колени и сказал:

— Ну, прощай, Настасья, вспоминай добром меня, беспутного. Сколько я горя тебе принес. Вот сейчас искупать пойду.

Потом подошел к Александре и ей сказал:

— Спасибо тебе, Александра, за доброе твое сердце, за чистую твою душу. И прости меня, бестолкового. Поминать тебя буду, даже если на том свете придется быть.

Пришел к родителям и им говорил такое, что многие запомнили:

— Разве я не слушался вас? Даже женился, чтобы успокоить. Да вишь не получилось. Не по сердцу мы пришлись дружка к дружке, вот и вам из-за меня горя немало выпало. А вы Настасью не обижайте. Скоро у нее опять ребенок будет. Вы уж его сохраните. Может, я и не вернусь, так всем вам в утешенье да в память будет. Да и Александре если что, так помогите. А в общем, простите и благословите. Может быть, и я че-нито для нашей Родины сделаю, не такой я пропащий человек. А сын будет, так Ильей назовите, в память Настасьина брата, а моего друга незабвенного.

В сорок шестом, через год после окончания войны, я приехал домой в гости из Восточной Пруссии, где проходил службу в Особом военном округе. Иван в это время лежал в госпитале. Полгода назад Настасья ездила к нему и сейчас ждала возвращения, так как он подлежал демобилизации по ранению.

Я не ожидал увидеть ее такой. Настасья была колхозным бригадиром в животноводстве. Куда девалась запуганная, худая, молчаливая, похожая на галку, некрасивая баба! В комнату вошла уверенная в себе, привыкшая работать с людьми и руководить ими, хорошо одетая женщина. Сразу ее нельзя было и узнать. Изящная, стройная фигура, аккуратно прибранные черные блестящие волосы, разделенные чистым и прямым пробором, огромные черные живые глаза, в которых виднелось явное желание понравиться. В простой рабочей одежде чувствовались элегантность и вкус. На нее было приятно смотреть. Не успел я отойти от впечатления, которое на меня произвела Настасья, как в комнату ворвался Илья — мальчик лет четырех, удивительно похожий на Ивана, но черный.

Он подбежал ко мне, уткнувшись с разбегу в колени, и спросил:

— А тятя мой скоро с войны приедет?

Мама всхлипывала, у Настасьи глаза счастливо блестели.

ГАВРИЛ ЗАЯЦ

Когда закончилась учеба в школе, нас с Колей Козлом послали пасти свиней. До сих пор мне казалось, что я знаю этих животных. Сколько раз я видел их тяжелые туши на коротких ногах, сильные, удлиненные головы, заканчивающиеся пятачками, вечно роющими что-то и хрюкающими. На огромной голове маленькие, наискось поставленные глазки, постоянно закрытые, выражающие лень, которая присуща этим животным. Но когда я столкнулся с ними в деле, то есть должен был погнать их по дороге, чтобы они не разбежались в поле и не принялись рыть только что посаженную картошку, заставить их пастись там, где полагалось, я понял, до чего же они не только не послушны и своенравны, но и хитры. Когда их желания не совпадали с нашими — а это было почти всегда, — ленивые свиньи вдруг превращались в быстрых на решение, настойчивых и азартных животных. Даже глаза у них становились в это время острее и пронзительнее. Свинья в такие моменты пристально глядела на объект желания, и стоило прозевать, как она уже оказывалась вмиг либо роющей картошку, либо удирающей неизвестно куда.

Когда мы выгоняли свиней первый раз на луга, мы не знали, что делать с этими незлобивыми и мирными существами. Тут уже они сразу показали в полной мере, какие они своенравные.

Особенно отличался хряк, огромный породистый самец, тяжелый и злой. Будто он поставил перед собой специальную задачу — напугать и деморализовать нас. Стоило кому-нибудь зазеваться, как он поддевал с силой своим рылом и устоять на ногах было невозможно. Если не успел вскочить и отбежать, хряк всей тушей устремлялся к тебе и снова поддевал рылом, с яростью подбрасывая в воздух.

Я мечтал об орудии, которое могло бы усмирить врага.

— Сейчас бы кнут, — говорил я, — ременный, на кнутовище. Надеть бы его дремой на руку да перепоясать что есть силы. Небось сразу успокоился бы.