Я тогда тебя забуду

— Она вас в Сибирь, как Степу Миколина, укатает. Это живо сейчас, — продолжал уже тише и спокойнее Гаврил, видя, как мы присмирели.

И в это время из скотного двора выскочила мама. Увидев нас в скорбных и виноватых позах, она сразу накинулась на Гаврила:

— Че ты на робенка-то разорался? Че ты, Заяц, раскричался-то на них?

Неожиданное нападение привело к тому, что у Гаврила заложило от страха уши, как это иногда бывает у стариков; он остановился в растерянности и произнес:

— Не слышу.

Мама начала громко кричать ему на ухо:

— Че разорался, говорю? Че изгаляешься-то больно?

— Да ведь вишь, — начал оправдываться Гаврил, — погляди, как свиней-то исполосовали.

Но маму такими разговорами не проймешь. Она сказала:

— Черт с ними случится, со свиньями-то твоими.

— Дак ведь какие же они мои? — начал было выходить из затруднительного положения Гаврил, поймав маму на ошибке. — Разве они не наши, не общие?

— Так че, из-за них детей наших калечить можно?

Мы приободрились, а Коля Козел, оценив обстановку точно и глубоко, подлил масла в огонь:

— Он еще, Гаврил Заяц, бичом на нас замахивался.

Тут уж мама совсем разошлась:

— Я те замахнусь, черт старый! Ты сначала своих заведи…

— Дак ведь рази у меня нет робят-то? Эка сколько.

— А сколько? Все девки да девки, будто у кролика.

Ну тут Гаврил обиделся всерьез.

— А Вася? — выкрикнул он со слезами.

— А че Вася-то твой? — спросила мама.

— А Вася рази не парень? Девка, че ли?

— А где он, Вася-то твой? Где он, Василей-то, твой сын единственный, блукает по белу свету? Пошто он в коммуне-то не работает?

Гаврил Заяц не нашел что ответить, плюнул со злости, сел на лавку и отвернулся. А мама закончила разговор, будто последний гвоздь в доску вбила:

— Вот и выходит, что твоего Васи все равно что и на свете нет.

Гаврил смолчал, только рукавом рубахи провел по глазам, смахивая невидимые слезы, а мама взяла меня за голову и повела с собой, спрашивая:

— Ну, бичом-то он вас больно?

— Да нет, мы не поддались ему.

— Вот и правильно. А то ведь изнахратить может сдуру-то. Он ведь только по бороде апостол, а по зубам-то собака, если только разозлить.

Коля Козел тихо бежал за нами, подпрыгивая и поправляя штаны, которые то и дело съезжали.

А потом как-то за зиму мы с Гаврилом Зайцем подружились.

— Дедушка Гаврил, — спросил я его однажды не столько из любопытства или любознательности, сколько из озорства, — а за что тебя Зайцем прозвали? Может, за то, что ты белый? Али, может, за то, что губа такая?

У Гаврила Зайца вся голова была седая: и волосы, и усы, и борода. Даже густые и длинные брови и ресницы, закрывающие глаза, были белые, будто в сметане. А если хорошо вглядеться, то можно увидеть, что губы рассечены поперек шрамом, на котором волосы не росли.

Спросил, а сам на всякий случай отошел от него подальше, чтобы убежать можно было без помех. А он не обиделся. Сел, раскурил козью ножку, в которую любил класть табак-самосад, и объяснил спокойно:

— А волчий зуб у меня был. Зуб такой не на месте вырос еще с самого малолетства. Вот он у меня торчал, высовывался наружу изо рта, как у зайца. Вот и прозвали.

— А где он сейчас-то у тебя? Выпал, что ли?

— А когда я был вот вроде тебя и до всего было дело, дак ведь лошадь лягнула. И кобыла-то была, кажись, тихая. Видно, муха укусила какая. Да прямо по зубу по этому. Вот и выбила и всю губу подковой раскровенила. И зуб выпал, а прозвище все равно осталось. Вот ведь что обидно. Эх, Ефимка, Ефимка, потка ты моя бедная, и ты еще всего навидаешься небось.

Надо сказать, и у меня было прозвище с самого раннего детства. Меня звали поткой — так в Вологде и в Вятке называли мелкую птичку певчую.

Гаврил увидел, что я прячусь от него, усмехнулся и пригласил:

— А ты садись да побеседуем.

Я сел не без известного опасения.

— Да ты садись ближе, не бойся, — снова усмехнулся Гаврил. — Ты не бойся меня. Я ведь вас за свиней-то ругал тогда не по злобе моей, а по обязанности. Ведь не поругай я вас, вы бы всех свиней извели. Свинья, она животина нежная, избалованная да слабая. Особенно эти породистые.

Я подсел к нему поближе, спросил только для того, чтобы не молчать:

— Дедушка Гаврил, а сколько тебе лет?

— Да вот добиваю ныне шестой десяток свой.

Я, конечно, сразу все оценил и свои выводы так ему и выложил со всей серьезностью и верой:

— Ну, дак ты еще, дедушка Гаврил, жилец на свете. Не больно стар. Вон нашей бабке Парашкеве уже восемь десятков, да и то, мама говорит, ей ни черта не делается, никак не сдохнет.

— Не-е-ет, Ефимушка, я-то ведь не такой. Бабка Парашкева, она как косое веретено, еще лет двадцать кружиться будет. Че ей? А я ровно старый гриб на болоте. Только вид один, а внутри-то как будто и нет ничего.

— Нет, дедушка Гаврил, бабка Парашкева раньше умрет, — заявил я.

— Дак ведь что ты говоришь-то? Пускай живет.

— И я рази против? Пускай живет. А то робят у мамы некому принимать будет, — заявил я.

— Ну вот видишь, — согласился Гаврил. — А я-то рази столь проживу? Я того и гляди под образа лягу.