Я тогда тебя забуду

— Фрося, Ефросинья, ножка голубина! — начинает напевать Алеша.

Ефросинья чем-то недовольна, потому что неожиданно резко прерывает его пение:

— Ты вот что: глазами гляди, а рукам волю не давай.

— Ничего, — говорит после долгого молчания Алеша, — все равно я зеленым лугом пройдуся, на сине небо нагляжуся, алой зоренькой ворочуся. Не может быть того. А все потому, что без морозу ты сердце мое вызнобила.

— Говорю тебе, не трогай. Не твое пока, — говорит Ефросинья в ответ на ухаживания и ласки Алеши.

В следующую ночь, проснувшись, я опять слышу, как Ефросинья упрекает Алешу в том, что у него было много девок и что он человек ненадежный.

— Дак ведь я что хочу? — оправдывается тот, ибо отрицать ничего нельзя: в деревне все люди на виду, — Я хочу только одно, пойми ты меня, — вылюбить себе невесту, чтобы по нраву была. Вот и смотрю.

Алеша хочет этим сказать, что он не нашел еще себе невесту.

— А почему ночевать к вдовам ходишь? — как ушатом холодной воды обливает его Ефросинья.

— Дак ведь врут все.

Алеша обиженно дышит, смущенно кашляет. Ефросинья молчит. Потом Алеша говорит:

— Вот когда найду бровь в бровь и глаз в глаз схожую, тогда и женюсь. Тогда за мое почтение. Вот ты, к примеру, краше цвета алого, белее снега белого, до того ты мила мне.

Алеша вздувает спичку и закуривает. Я вижу его полные насмешливые губы и хитрую улыбку, освещенную папироской.

— Сожжешь сено-то, заовинник, — предупреждает Ефросинья.

Алеша губами перекатывает папироску из одного угла рта в другой и молчит.

Ефросиньино сердце, видимо, смягчается. Ей приятно с Алешей, но она все-таки говорит:

— Грешник ты, Алексей, кипеть тебе в аду.

— Дак ведь, — игриво отвечает Алеша, — не грешит, кто в земле лежит.

Но Ефросинья не принимает игривого тона Алеши:

— Я не под версту тебе, заовиннику. Эк ровню нашел.

— Ну, уж и пошутить нельзя, — успокаивает ее Алеша и начинает ей что-то шептать.

О чем они потом говорили, я не знаю. Проснулся перед утром — они все еще сидят, обнимаются и тихо разговаривают. «Господи, — думаю я, — всю ночь просидеть, как это их сон не берет?»

— Христом богом клянусь, ты лучше всех, — шепчет Алеша, — и личиком бела, и с очей весела. Гляжу на тебя, так дух замирает.

Ефросинья сидит и слушает. Потом Алеша вдруг восклицает:

— Ты посмотри, Ефросинья, небо-то какое! Звезды-то!

Оба смотрят на небо в приоткрытую дверь сеновала.

— Вот эта самая большая, — объясняет Алеша. — На север показывает. По ней корабли по морю плавают. Смотрит капитан на нее и с пути не сбивается.

Этот урок астрономии поражает Ефросинью.

— Правда по звездам корабли плавают? Откуда ты знаешь все?

— А нечто я не учился? — отвечает тот с гордостью и обидой.

Какое-то время молчат. Алеша начинает с чувством шептать:

— Ты для меня тоже как эта звезда большая. Без тебя и цветы не цветут и дубы не растут в дубраве.

И говорит он все это таким голосом, который выдает в нем любовь к Ефросинье, а меня хватает за сердце. «Надо же, — думаю я, — как он хорошо говорит. Вот бы так научиться!» И зависть берет меня.

— А каки таки дубы? — спрашивает Ефросинья. — Ты их видел?

— А где же я их увижу, когда они у нас не растут? Из книжек знаю. Читал.

Алеша опять шепчет ей что-то на ухо, и она смеется:

— Отстань, щекотно.

Я уснул. Проснулся утром и услышал, как Ефросинья говорит Алеше:

— Не думала я, и когда другие говорили, то не верила, что ты, ирод, кому угодно в сердце взойдешь.

— Да ты что, — пытается ее убедить Алеша, — это я только к тебе так-то. Ты только мне поверь, Ефросинья. Правду тебе говорю. Зазнобила ты сердце мое.

Ефросинья не выдерживает и говорит, будто вовсе и не обращаясь к нему:

— И почему ты, ирод, бастее-то всех? Ведь сколько парней-то в округе! Не сосчитать.

И Ефросинья сначала будто смеется, потом всхлипывает и под конец начинает рыдать. Алеша молчит.

Наконец Ефросинья вытерлась и успокоилась.

— Ты как заноза в самое сердце, — говорит она тихо и, будто спохватившись, радостно произносит: — Ты смотри, заря-то какая!

Сквозь щели крыши и полуоткрытую дверь забрезжил свет. В ярких лучах, проникших на сеновал, мельтешили, плясали и плавали пылинки, взвешенные в холодном воздухе утра. И были похожи они на искры и огоньки. Занимался рассвет. Ефросинья встала на ноги, потянулась всем телом так, что затрещали кости. И Алеша встал во весь свой рост, тоже с удовольствием и жалостью потянулся и, ни к кому не обращаясь, произнес:

— Ты смотри, какого дня-то дождались, хоть в колокола бей!

Он был рад этому дню. Ефросинья сказала:

— Я вечер больше люблю, чем утро.

Алеша усмехнулся одними губами и ничего не ответил.

На следующий вечер и еще несколько вечеров Ефросинья забегала на сеновал. Видно, Алешу повидать хотела. Только он так ни разу и не заглянул.

Однажды Ефросинья, увидев меня, спросила:

— Алексей не заходил?

— Нет.

— Не знаешь, куда он девался?

— Почем я знаю!

В другой раз Ефросинья как мышь юркнула на сеновал. Я притворился спящим, но она растолкала меня:

— Ефимушка, миленький, выйди на улицу! Там Алексей с парнями. Скажи ему, только так, чтобы никто не слышал, пусть зайдет ненадолго.

Я сбегал, позвал Алешу. Он поднялся к нам.