Я тогда тебя забуду

— «Не нажился я, — говорит, — с тобой, Ефросиньюшка, не нарадовался!»

Ефросинья сквозь рыдания несколько раз повторила:

— Как вспомню его, так до сих пор сердце кровью подплывает. Жили мы с ним как в хорошем сне. Сладкий был человек, что и говорить. Добрый, все угодить мне хотел. Если бы не война, так ему бы сносу не было.

Я сумел-таки просунуться в ее речь и спросил:

— А как мальчик ваш? У вас ведь мальчик перед войной был?

— Какой мальчик? — усмехнулась и вся загорелась Ефросинья. — Да их у меня после Алексея трое осталось. Все сыновья. Первый родился в сороковом, перед войной, значит. Любил его отец-то без ума: когда уходил, так всего слезами залил, не знали, как оторвать от ребенка. Второй появился уже в сорок втором, в феврале. Когда Алексей в сорок пятом из госпиталя заезжал, так Егору, первому-то, почти шесть лет было, а второму, Мите, четвертый пошел, он его первый раз видел. Уехал веселый. Война, — продолжала Ефросинья, — к концу подошла. Месяц целый был. Ой, радости было! Кажись, еще лучше прежнего стал. Уехал-то веселый, а меня опять с ребенком оставил. А в мае похоронку получила. Так последний-то, Алексеем назвали, уже без отца появился на свет.

— А как ребята-то?

— Так ведь ничего. Хорошие ребята. Детей у всех помногу, — видно, в отца пошли. Все дома живут. Ну, конечно, по деревне разъехались, у каждого свое хозяйство. Но все со мной близко. И все на аккордеонах играют.

Потом Ефросинья долго плакала и смеялась. Когда уже совсем попрощались и она побежала от меня, то вскоре обернулась и, увидев, что я все еще стою на месте, подошла и сказала:

— Можешь себе представить, Ефимушка, ведь сколько лет прошло, а до сих пор не верю, чтобы такого да кто-то убить мог.

БЕДА

Последнее время мой отец и Егор Житов по заданию волости часто ездили по ближним и дальним деревням то вместе, то в одиночку. По волости шла сплошная коллективизация. Как потом напишут в некрологах по поводу их кончины, они были организаторами колхозного движения. Только о Егоре Житове будет напечатано в «Правде», как о депутате Верховного Совета РСФСР, дважды Герое Социалистического Труда, а об отце — в районной газете «Перелазский колхозник».

В коммуне «Красный Перелаз» только и разговоров было, что о сплошной коллективизации и о поездках отца и Егора Житова. Я, конечно, живо представлял, как отец на собрании говорит мужикам о новой жизни, как бьет своим огромным кулаком по столу, если кто-то из них не согласен с ним. Отец возражений не терпит. Он никого не боится. И в моем воспаленном воображением мозгу возникали совсем не те картины, которые я невольно наблюдал в Содомове, куда мы ездили в прошлом году с Натальей Константиновной Шангиной с попыткой организовать коммуну. Я тогда жалел, что не отец поехал, а учительница. Уж он-то, думалось мне, не позволил бы смеяться над собой и над коммуной. Достаточно было посмотреть на моего отца, чтобы понять, что это сильный, уверенный в себе и потому решительный человек. Твердый взгляд и гордая посадка головы, солдатская выправка, от которой он не мог отделаться, хотя не служил уже добрых полтора десятка лет, невольно заставляли думать, что с этим человеком шутить нельзя, с ним надо ладить или повиноваться ему. Он принадлежал к тем редким людям, которые меньше всего думают о своей собственной выгоде, и потому не ведал страха. Егор Житов потом, когда я был уже взрослым, рассказывал мне об отце:

— Вот это настоящий герой был. Ты только скажи ему, где враг, и Егор Ефимович, не дрогнув, бросится на него.

Не знаю, многие ли из наших людей любили отца, но уважали и в той или иной мере боялись его все. Может, только Егор Житов не боялся, и то потому, что отец беспрекословно ему подчинялся и боготворил его.

К отцу у меня было странное отношение: я по-прежнему боялся его и в то же время гордился им, его силой, неукротимостью и своенравием, и верил в его несокрушимость.

Вскоре произошли события, которые должны были бы насторожить не только маму, бабушку Парашкеву, меня, но и всех наших в коммуне.

Однажды мы сидели дома: мама, бабка Парашкева, Санька и я. Дело было под вечер. Дверь в нашу комнату тихо, совсем беззвучно и незаметно отворилась, и в проеме встал незнакомый мужик, небольшого росточка, в богатом, чуть не до полу тулупе. Он окинул всех нас хозяйским взглядом и с наглой ухмылкой спросил:

— В этой, че ли, клетушке-то Егорка Перелазов живет али в другой какой?

Надо сказать, жили мы тогда в большом новом доме, выстроенном накануне зимой. Старые дома в деревне, в которых мы жили до коммуны, были разобраны, вывезены в поле и использованы под общий дом. Мы всей семьей, в которой было восемь взрослых и детей, жили в одной комнате с печкой-голландкой и приспособлениями для лежания. Правда, комната была большая, походила на сарай, и никак не на клетушку. Поэтому вопрос незнакомого мужика мы восприняли с обидой, как издевку над собой и над коммуной вообще. Мама с вызовом спросила за всех нас:

— А ты кто такой будешь?

Мужик снял шапку, обнажив лысую круглую голову, перекрестился и ответил скороговоркой, опять с издевкой: