Я тогда тебя забуду

— Ну, что послов шлешь? Нечто нужда во мне?

Ефросинья смущенно сказала:

— Почему не приходишь-то? Или вовсе отстать захотел?

Она будто не видела, что я тут, совсем рядом. Алеша молчал и улыбался, глядя ей в глаза.

— Забыл, что ли? — крикнула она в отчаянии.

Мне жалко стало Ефросинью с ее открыто отвергнутой любовью. Куда девались ее независимость и гордость? Куда пропала уверенная и насмешливая улыбка, которую я привык видеть на ее лице?

Алеша ответил:

— А что делать? Ты скажи мне: зачем нам встречаться? Ну, сама подумай, какой мне резон? Ты как месяц, светишь, да не греешь. Только напрасно у бога хлеб ешь. На кой ляд мне эта история?

— Так ты ведь что хочешь-то?

— А что хочу? Дак ведь любовь это. Вот я ее и хочу.

— Дак ведь ты подумай и обо мне. Ведь ты хочешь, чтобы только тебе было хорошо. А до меня тебе дела нет.

— Ну тогда сиди как мед и кисни, — сказал Алеша и повернулся, собираясь уходить.

— Да ты что?! — вскрикнула Ефросинья. — Неужто на этом конец поставил?

— А то, что оставайся здорова, наживай друга инова.

Ефросинья схватила его за руки, умоляюще попросила:

— Давай посидим.

— Давай.

Они сели. Алеша, когда садился, опрокинул Ефросинью на спину. Но та грубо оттолкнула его:

— Бесстыжие твои толы.

Они утихли и сидели мирно. Известно, у парня догадки, у девки смысл.

Снова послышалось, как Ефросинья ударила Алешу по рукам.

— Я тебе че сказала? Прямым путем по кривой не ездят.

— Так я ведь…

— Ты что, изнасильствовать меня хочешь? Силой меня обесчестить?

— Так я же тебя люблю.

Снова успокоились.

— Что-то на душе тяжело, — сказала Ефросинья.

— А ты доверься мне.

— Да я бы доверилась, так ведь глаза-то выше лба не растут. Я ведь почему отказываю? Не в моей это власти.

Алеша что-то запел, вроде «Ой, девица — заморока моя». Ефросинья тяжело вздохнула. Алеша перестал петь, начал шептать:

— Не поверишь, Ефросинья, и у меня сердце по тебе ноет. Ты думаешь, я не тоскую? Думаешь, я ночи сплю, о тебе не помню? Только ты ведь не веришь мне.

— Да как же мне не верить тебе? Эти дни я с ума сходила, до того ты меня, ирод, заласкал тогда. Будто разум потеряла совсем. Вот пришла, видишь, не постыдилась да вызвала тебя. Срам-то какой!

— Ефросинья моя, — сказал Алеша.

И вот уже я слышу, что они обнимаются и целуются, горячо шепчут друг другу какие-то важные и нежные слова.

— Ну, чего ты боишься? — спрашивает Алеша, — Я вот ничего не боюсь. А пусть смотрят и пусть говорят.

Любовь, видно, внушает храбрость. Ефросинья тоже смеется. Они опять горячо шепчут, целуются, охают и вздыхают часто и тяжело. Прислушиваясь, я ощущаю пьянящее благоухание сена, дышу теплым воздухом, сохранившимся под горячей крышей, вижу золотистые тона рассвета, окрасившие мглу сеновала, и потому их шепот и вздохи кажутся мне не только таинственными, но и радостно-возбуждающими.

— Не надо, Алешенька, — умоляет Ефросинья, — не надо, не погуби, Христом богом прошу тебя.

Ефросинья странно рыдает, будто ей в одно и то же время и весело и страшно, и вдруг говорит:

— Ты смотри, огнева, Алешенька.

На небе показалась яркая полоса промеж туч.

— Ветрено завтра будет, — успокаивает Ефросинью Алеша. — Холодная ты какая.

— Ты посмотри, сколько звезд на небе. Ты смотри, какие они частые, мелкие и рассыпчатые.

— Так ты любишь меня? — прерывает ее Алеша.

— Люблю.

— Любишь и противишься? Так рази ты любишь?

Потом все успокоилось. Долго было тихо и темно. И вдруг послышался шепот Ефросиньи:

— Алеша… Алешенька… Уснул, что ли?

Алеша храпел. Ефросинья начала рыдать.

Я понял, что на моих глазах произошло что-то особенное. До сих пор была одна радость. А что же теперь? Что случилось? Почему вдруг Алеша захрапел, а Ефросинья заплакала?

Наконец Алеша проснулся.

— Уходить надо, Ефросинья, — прошептал он поспешно. — Только осторожнее. Не дай бог кто-нибудь увидит.

— Так ты же ниче не боишься.

— Теперь другое дело. Теперь бояться надо. Ничего не забыла?

Ефросинья подняла что-то и с плачем спустилась с сеновала.

И я понял, что все кончилось, что любовь исчезла, и сено уже не благоухало, и воздух уже был по-утреннему свеж, отчего я почувствовал мелкую противную дрожь, и золотистые тона рассвета пропали, и наступил день с его палящим солнцем и изнурительной работой.

Мне стало жалко Ефросинью. Обида на Алешу неудержимо росла, переходя в ненависть, и охватила болью мою маленькую и слабую грудь, не привыкшую к таким неожиданным чувствам.

Я услышал, как бабка Парашкева кричала маме:

— Серафи-и-им, опять молоко-то не закрыла! Окисло ведь, обветрело.

А я думал об Алеше, какой он был добрый и хороший. Как улыбался своим широким ртом. Как называл Ефросинью звездой, ясным месяцем, шептал ей о любви.

Вы думаете, Алеша женился на Ефросинье? И не подумал.

— Девкой меньше, так бабой больше, — говорил он, когда заходил о ней разговор.

Однажды, под осень, снова встретились Алеша и Ефросинья на сеновале. Было уже холодно, и люди с сеновалов и чердаков уходили спать в комнаты.

Ефросинья сказала:

— Забыл ты меня, Алексей.

— Завтра вставать рано, — ответил он. — Опять с тобой всю ночь провозишься.

— Значит, забыл.

Алеша пытался отшутиться: