Я тогда тебя забуду

— А че обижаться-то? — говорил он себе. — Собака достойна корму. И то добро, что до нас дошло. Вот если бы еще детям дали и бабу покормить чем-нито!

Когда Митрофан не был уверен, что его угостят по-царски, то пытался разжалобить хозяина:

— Ты, может, не знаешь, как голодному-то тяжело? Душа моя во мне как ребенок, которого от титьки отняли. Ожидает она, утроба моя проклятая, еды, будто ночной сторож утра.

Если хозяин молчал, Митроша подходил с другой стороны и пытался его расшевелить:

— Взглянь глазком, кум, сделай с праздничком.

Митроша льстил, блином масленым в рот лез, лишь бы покормили да чего-нибудь домой дали — птенцы его в гнезде ждали голодные.

Митрофан приходил к нам, когда отца не было дома.

— Смотрю я на вашу жизнь, — обычно говорил он, — и радуюсь. Живете вы в счастье да изобилье. Мир и покой у вас в доме. А дети ваши — наследие от бога, награда вам.

Мы с Санькой замирали на полатях — уж очень нам нравилось, как Митрофан хвалит нашу бедную жизнь. Он, видимо, понимал, что мы радуемся его словам, и продолжал лить елей в души маме и бабке Парашкеве:

— Не оставят они отца и мать в стыде, ни Иван, ни Василий, ни Ефим, ни Александр, девку-то я уже и не знаю как звать. Да благословит вас господь, и увидите вы благоденствие во всей жизни своей, не то что я несчастный и оставленный богом.

Бабка Парашкева слушала его, открыв рот. Тогда Митрофан переходил к маме:

— И ты такая добрая да ласковая, и сердце-то у тебя золотое, и на свет-то ты родилась мужикам на радость. Это уж сразу видно. Такой уж тебя бог сотворил.

Мама смотрела на него одобрительно: какой же хороший мужик, этот Митрофан. Польщенное самолюбие кого угодно превратит в простофилю.

Митроша Косой любил выпить. При этом он обычно вспоминал о боге.

— Ты, кума, подумай, — говорил он маме и одновременно обращался к бабушке: — Да и ты, бабка Парашкева, послушай. Правда ведь, всякая тварь бога хвалить должна? Так вот и я. Я когда стакан подыму, дак ведь ни разу не забуду сказать: «Ну, с богом!» Ни одного стакана без бога не приму, оттого он мне и здоровье дает.

Бабка Парашкева насмешливо ухмылялась:

— Допраздничный ты гуляка, Митроша, вот ты кто. Тебе бы только к вечеру напиться.

— Ох, бабка Парашкева, обижаешь, — смиренно отвечал он.

Вечно голодный и помыкаемый всеми, Митроша Косой, выпив и наевшись, снова обращался к богу, утешаясь верой в него.

— Все от бога, — говорил он. — Хотя и хлеба нет, и надеяться не на что, а я всегда радуюсь о господе и веселюсь, потому он сила моя, он на стороне бедных. Куда богатого конь везет, нашего брата безлошадного бог несет.

Постепенно пьянея, Митроша начинал хвалить свою жизнь и рассуждал так:

— А много ли мне надо? Кто малым доволен, тот у бога не забыт. Это перво-наперво. А потом, бабка Парашкева, и тебе, Серафима, скажу по чести: меня вся волость любит. Вы спроси́те: кто не знает Митрошу Косого? А спроси́те: кто не любит? То-то. Богатому такого уважения да дружбы ни в жисть не знавать.

Иногда Митрофан перепивал. Тогда у него сначала пробуждался интерес и зависть к хорошей жизни, которой, по его мнению, жили окружающие.

— Хорошо, поди, жить в изобилии, — мечтал он, и слезы текли по его дряблым щекам.

Потом он начинал плакать навзрыд и скрипеть зубами, но быстро успокаивался и утешал себя:

— Дак ведь сверх земли не положат и нищего похоронят. Че я уж убиваюсь-то так!

— Похороним, Митроша, похороним, — уверенно говорила бабка Парашкева, — ты только умри.

Митрофан снова рыдал. Теперь уже его успокаивал дедушка, который тогда еще был жив:

— Не слушай ее, Митрофан. Баба она и есть баба.

Митрофан снова успокаивался и говорил:

— Ох, дед Ефим, моя баба тоже была крапива, не лучше твоей, да на нее мороз пал. Болести разные пришли, дак спокойная стала. А то ведь никак, бывало, к ней не подъедешь. И бил ее, и пужал. А сейчас вот поутихла: болеть начала, успокоилась. Вроде лучше стала, и мне не жисть, а рай наступил. Теперь-то я не боюсь никого, кроме бога самого.

Митроша в это время становился противным, и мне хотелось, чтобы его поскорее вытурили.

Иногда с Митрофаном выпивал и дед Ефим. Тогда Митрофан предлагал:

— А что, дед Ефим, за хлеб, за соль, за щи, за винцо хозяйке спляшем, песенку споем? Как ты?

И наступало веселье. Митрофан тяжело отрывался от лавки. Дедушка начинал сидя притопывать. Их старческие фигуры изображали отраду, веселье и удаль. Оба впадали в радостное расположение духа.

— Вот почему я пью, — объяснял Митрофан. — Для веселья токмо. Ох, веселая голова моя, беззаботная!

Глаз у Митроши блестел от вина, и хмель седел в кудрях старика.

— Пей вино, да не брагу, люби девку, а не бабу, — начинал речитативом Митрофан. Он ходил по кругу, приседал и притопывал, руками размахивал, ноги вскидывал то вверх, то в стороны. Дедушка следовал за Митрошей, припевая:

— У нас вино по три деньги ведро, хоть пей, хоть лей, хоть окачивайся.

— Запили заплатки, загуляли лоскутки, — говорила мама со смехом и укоризной, глядя, как пляшут пьяные Митроша Косой и дед Ефим.

— Ой вы, девки мои, веселянки мои, — пел Митрофан, — глядя на пиво, и плясать хорошо.