Я тогда тебя забуду

Потом все успокаивалось, и на Митрошу нападал жор. Мама подкладывала картошки, луку, хлеба, подливала квасу. Все исчезало моментально. Довольный своей сытостью Митрофан хвалился:

— Опричь хлеба святого да вина проклятого всякая пища приедчива.

Потом, видно, у Митрофана пробивалась совесть. Он благодарил хозяев:

— Уж так употчевался, что хоть выжми.

Оправдывая свое нахлебничество и побирательство, говорил нашим:

— Когда уродит господь хлебушка, тогда и мы бражки наварим.

Дед Ефим кивал и поддакивал, а бабка Парашкева не была столь легковерной.

— Ну да, дождешься от тебя, когда не посеял ничего, — говорила она Митроше.

Но Митроша Косой был не настолько глуп, чтобы ссориться. Он пускался на хитрость, чтобы показать, что не обижается.

— Ну, к нам загащивайте, — приглашал он хозяев.

А бабушка и тут не могла ничего поделать со своим характером.

— У пьяного семь коров доится, — говорила она насмешливо, — а проспится, так и переходницы нет.

Но Митроша гордо выдерживал молчание. Он подходил к деду Ефиму и чмокал его в ухо, намеревался расцеловаться с женщинами, но бабка Парашкева отмахивалась от него и с угрозой говорила:

— Иди-иди. Уходи.

Митроша смотрел растерянно, а дедушка старался его успокоить:

— Ниче, Митрофанушко, ниче. Слышал, поди, с нового году всех старух в воду?

Выходя из избы, Митроша замечал висевший на стене хмель, обнимал его, вдыхал шумно запах, пытался переступить порог, спотыкался и падал в сени.

— Вот до че допил, — говорила бабушка, — сам себя не видит.

А дед Ефим, увидев, как Митроша упал в холодных сенях, с жалостью произносил:

— Митрофан-то совсем с изъяном стал. Вишь, уже на ногах не держится. А выпил-то, кажись, всего ничего.

Когда дед и Митроша пили и ели, а потом пели и плясали, казалось, до чего было хорошо. А когда дед говорил неразборчиво, слюни текли по бороде и сам он еле на ногах держался, а Митроша пьяный в сенях валялся, как свинья, на душе становилось тяжело, противно, будто проглотил что-то нечистое и вот-вот тебя вырвет. Я укладывал Саньку на полати и говорил ему тихо, чтобы никто не услышал:

— Я бы все это вино свиньям вылил.

Санька шептал в ответ:

— Давай возьмем и выпустим, когда днем все уйдут.

Но договор наш оказывался невыполнимым: когда днем мы улучали момент, чтобы осуществить задуманное, то пьяной браги нигде не могли найти — этот продукт у нас не застаивался.

II

Как-то бежал я по деревне и вижу: у дома Степана Фалалеева, самого богатого мужика, стоит Митрофан с пустым мешком в руке. Он робко скребется в стекло и тихо, неуверенно произносит:

— Миколаич.

Опять поскребет и снова просит:

— Миколаич.

Степан выходит на крыльцо.

— Ну, че те? — спрашивает он лениво.

— Да ведь к вашему благонисхождению. Прояви смирение и милость, низойди ко мне, Миколаич. Прости прегрешения мои.

— Опять займовать пришел? — грубо прерывает его пение хозяин.

— Помилосердствуй, Степан Миколаич, вишь, житье у меня какое. Жить нечем, и умереть не дает господь. Совсем нужда заела.

А Степан в это время внимательно наблюдает за уткой, которая деловито ходит по двору и энергично подбирает все съестное, и, показывая на нее, говорит:

— Ты посмотри: все жрет. Видно, прожорливее тебя, Митрошка, да утки нет никого.

Митрофан униженно хмыкает, изображает смешок и поддакивает:

— Истинно, Миколаич, жрет, только за ушами трещит. Позавидуешь.

А Степан поворачивается, входит в сени и захлопывает дверь. Митрофан опять подходит к окну и скребет по стеклу. Степан выходит.

— Миколаич, — начинает упрашивать Митрофан, — черпни мучки в котомку, и все. А то баба совсем заела.

Но Степан неумолим:

— Я тебя уже с бирки срезал.

— Миколаич… — тянет Митрофан.

— Я с тобой уже счет кончил. Я тебе долг простил. Че те еще?

Но Митрофан не собирается уходить.

— Спаси и помилуй меня, Миколаич. В день бедствия избавит тебя господь, сохранит и сбережет твою жизнь. И блажен ты будешь на земле.

Степан ухмыляется, а Митрофан продолжает:

— А заткнешь ухо от вопля бедного, так сам будешь вопить и не будешь услышан. Учти, Миколаич: богатого и бедного один бог создал.

Степан замечает в его сладкой речи тайную угрозу и прикрикивает:

— Ну-ну, ты выспрашивай, да не выстращивай! Угроза не просьба.

Говорит он строго, а сам все-таки направляется в дом за мукой и безменом.

Когда Степан выходит с мукой и безменом, Митроша даже подпрыгивает от радости. Заметив это, Степан произносит, чтобы попугать его:

— Ты, Митрошка, должник несостоятельный, безнадежный.

— Дак я же ведь прошу не даром.

— Ишь ты, даром. Чего загнул! Даром-то скворец гнездо вьет.

— Дак ведь скажи, сколько возвратить, так и будет.

— А ты сам сообрази, что вернее-то.

Митроша хлопает глазами и разводит руками, а толку нет. Потом его осеняет:

— Я тебе десять ден отработаю по лету.

Степан доволен. Но в это время к ним подходит отец. Он с ходу начинает попрекать Митрофана:

— Че это ты, кум, больно себя унижаешь?

— Дак ведь на него, как на солнце, во все глаза-то не взглянешь, — начинает оправдываться Митрофан.

Но отец не слушает его ответ, а обращается к Степану: