Я тогда тебя забуду

— А ты че это безменом-то вешаешь? А ты знаешь, что безмен еще царь запретил, а ты при советской власти? Али тебе это незнамо?

Отец берет у Митрофана мешок с мукой, подступает к Степану, норовя выхватить безмен.

— Дай, говорю! — кричит он на Степана. — Дай без греха!

Степан отдает. Отец подзывает меня:

— Ну-ка, Ефимка, погляди. Я не вижу тут ничего. У тебя глаза-то острее.

Митрофан выравнивает груз на безмене. Я гляжу, где оказалась подвижная точка отсчета.

— Десять по фунту — это десять фунтов, — рассуждаю я вслух при общем молчании. — Затем десять по два фунта — это будет двадцать фунтов. Десять да двадцать — получится тридцать фунтов.

— А сколько в пуде? — спрашивает меня отец.

— Сорок, — отвечаю я.

Тогда отец набрасывается на Степана:

— Ну, гляди, бессовестный! Ребенок знает, а ты не знаешь?

Митрофан поддерживает отца:

— Сплутатор настоящий. А то как же?

— Ну, ошибся, — оправдывается Степан. — С кем не бывает.

Митроша и за ним повторяет:

— Это точно. С кем не бывает.

Но отец входит в сени. Ставит мешок на весы, кладет пудовую гирю и указывает:

— Давай еще десять фунтов.

Степан насыпает.

Я собираюсь уходить, когда Степан кричит в избу:

— Анна! Где ты там?

— Ай, Степан Миколаич! — откликается жена.

— Ну-ко, принеси ковшик!

Анна приносит брагу в ковше. Все отпивают: сначала отец, потом Степан, последний — Митроша Косой. Анна снова приносит. Все опять отпивают в той же последовательности. Степан ухмыляется:

— Так бы вот и сразу, по-мирски да по-людски. А то «бессовестный»… А я еще с утра думал: что это левое ухо горит? Напраслину слушать, думаю. Так и есть. Кто еще похвалит или правду скажет? Время теперь не такое. Советская власть.

Отец хмурится, но ничего не отвечает. Прощаются. Степан выходит провожать. Я тоже выскакиваю из дому и стою в стороне: от пьяных всего можно ожидать, так что осторожность не помешает.

Степан вдруг говорит, обращаясь к отцу:

— Вот ты, кум, меня завсе стыдишь да ругаешь.

— Ну?

— А ты-то, Егор Ефимович, сочувствующий… Ведь слово-то какое придумали! Ты-то во что кладешь совесть свою, во что оцениваешь? Ну, Митрошка Косой, это ладно. Его и за человека-то никто не считает. А ты-то? Тебе человек ковш браги поставил, так и басок больно стал?

Отец хватает Степана за грудь. Митроша подпрыгивает и выкрикивает:

— Дай ему, Ефимыч, дай!

— А ты сперва муку возверни! — кричит Степан.

И тут Митрофан не выдерживает:

— А-а-а, да провались она вся!

Митроша торопливо и судорожно развязывает мешок и начинает высыпать муку на зеленую траву вокруг себя.

— На́ тебе! — кричит Митрофан. — Подавись ей, сожри ее вместе с землей-матушкой!

Я прибегаю в дом Митроши Косого, чтобы сообщить его жене о случившемся.

Через какое-то время Авдотья Косая, получившая такое прозвище по мужу, и трое ее детей уже собирают муку, рассыпанную по траве. Митроша стоит и смотрит на них виновато.

— Глаза бы мои на тебя не глядели, — ругается Авдотья. — Лопнуть никак не может. Все глохчет и глохчет.

Вот тебе и «не боюсь никого, кроме бога одного» — стоит перед бабой и слов не находит. Авдотья кричит на всю улицу:

— Гордость-то свою не показывай! Где она, гордость-то твоя? Вот они, проклятые, вся гордость твоя, — Авдотья показывает на ползающих по траве детей. — Больше другого-то ничего не умеешь.

Но Митрофан мало-помалу приходит в себя.

— Ниче, Авдоть, будет и на нашей улице праздник, — говорит он, стараясь успокоить бабу.

Но та успокоиться не в состоянии, поэтому продолжает орать:

— Да у тя он, праздник-то, почитай, кажин день! Нашел чем обрадовать!

— Ты, баба, замолчи. Советская власть… — начинает Митроша грозно, но Авдотья ревом заглушает его голос.

Митроша тяжело нагибается, встает на колени, начинает обирать муку с травы и жалуется на моего отца:

— Ох, Егор, Егор, вишь, что наделал!

Отец смотрит на него с презрением и говорит:

— И это человек? Разве это человек?!

А мне Митрофана жалко, и в то же время все внутри меня протестует против того, как он ведет себя.

III

Когда Егор Житов создавал коммуну в деревне Малый Перелаз, мой отец был против того, чтобы в нее принимать таких, как Митроша Косой.

Егор Житов учил отца:

— Беспартийный ты, Егор Ефимович, потому и рассуждаешь так. Советская власть должна опираться на самых беднеющих.

— Так он же бездельник. Он ведь, когда ночным сторожем по деревне ходит, ни разу в колотушку не ударит, всю ночь спит.

В порядке очереди все мужики отбывали эту повинность.

— А ты подумай-ко, Егор Ефимович, почему это, — разъяснял Егор Житов. — Ну-ко, покумекай. А разве не потому, что за свое добро ему не страшно? Мокрый дождя не боится. Ну, че у него украсть можно? А ты погляди еще и с другой стороны. Стучи он колотушкой, так, не дай бог, спугнет кого-нибудь. А так, пока он спит, глядишь, кто-нибудь и осмелится да у богатого че-нито украдет. И то бедняку радость.

— Не-е-ет, — упорствовал отец, — не выйдет из него коммунара, из этого нахлебника. Он уж родился таким.

— Ну и что? — продолжал разъяснять Егор Житов. — Мы должны выварить его в коммунарском котле, чтобы от него все, что от царя есть, отвалилось. Чтобы он стал трудящимся, как мы все.