Язык милосердия. Воспоминания медсестры

Мы проходим мимо палаты, где лежит какая-то женщина, подключенная к аппарату кардиотокографии (КТГ), который измеряет сердцебиение плода и маточные сокращения, и где в воздухе витает ужас мертворождения. Мы проходим мимо женщин, страдающих рвотой беременных – тяжелым утренним токсикозом. Им ставят капельницы, чтобы восстановить нормальный уровень жидкости после неукротимой рвоты, которая мучила их всю ночь и весь день. Здесь лежат женщины с гестационным сахарным диабетом, у которых рождаются очень крупные дети. Некоторые женщины просто боятся, хотя физически с ними все в порядке, но до этого у них уже был один выкидыш (или пять), и теперь они ощущают невероятно острый, мучительный страх, что это произойдет снова. Есть здесь женщины с другими заболеваниями, влияющими на протекание беременности, такими как жалобы на сердце, астма или нарушения иммунной системы. Им приходится, взвешивая все за и против, принимать лекарства, которые противопоказаны при беременности.

По словам Фрэнсис, было доказано, что, если женщина, чья беременность протекает без осложнений, ложится в акушерское отделение, сильно возрастает вероятность, что роды пройдут нормально, и ей понадобится меньше обезболивающих. В одной из соседних палат раздается женский крик.

Мы проходим мимо палат для искусственного вызывания родов и направляемся к вахте, где я бегло оглядываю огромную маркерную доску со списком пациенток: номер палаты, срок беременности, наличие родов в анамнезе (сколько раз женщина рожала в прошлом), общее описание состояния здоровья, протекание беременности, анальгезия и имя акушерки. Справа от меня находится зал для плавания, дальше – семь родильных палат и палата для принятия многоплодных родов. В центре комнаты для плавания расположен огромный детский бассейн, а над ним висит что-то вроде качелей, держась за которые женщины могут себя подтягивать, чтобы передвигаться.

– Мужчинам тоже разрешается здесь находиться, – говорит Фрэнсис, – хотя это чревато беспорядком.

Слегка напоминает фильм «Челюсти».

За бассейном спрятана мелкоячеистая сетка, с помощью которой акушерка вылавливает из воды фекалии и рвоту. Еще здесь есть колонки, из которых играет музыка. Я слышу, как акушерки, уплетая большие куски заветрившегося торта, подаренного кому-то на день рождения и оставшегося после ночного дежурства, разговаривают о пациентках, которые рожают первого ребенка. Они приезжают в родильное отделение, когда матка раскрылась всего на сантиметр, привозят с собой ламинированный план родов, требуют, чтобы им включили расслабляющую музыку и зажгли аромалампу, и на первых порах отказываются от любых обезболивающих, зато потом готовы глотать все, что есть у нас в медицинских шкафчиках. Хуже всего те, у кого есть доула.

Но Фрэнсис обожает доул – опытных женщин, имеющих определенную подготовку в принятии родов. «По-моему, логично включить доулу в план родов». Почти как традиционные повитухи, которые вплоть до XVIII века занимали место акушерок, доула помогает женщине при родах или поддерживает ее после рождения ребенка – своеобразный компаньон роженицы. Согласно прочитанным мной исследованиям, в присутствии доулы, которая находится рядом с роженицей на протяжении всех родов, они протекают быстрее, реже возникает необходимость кесарева сечения, а младенец проводит меньше времени в отделении неонатальной интенсивной терапии.

Я узнаю, что существует много разных видов акушерок – даже внутри одной специальности. Акушерки делятся на медицинских и традиционных: тех, кому интересны вещи вроде расширенных мероприятий по реанимации новорожденных, и тех, кто категорически отвергает медицинское вмешательство, за исключением случаев, когда оно абсолютно необходимо. Этот конфликт внутри акушерского сообщества начался за его пределами. С XVIII века стал разгораться конфликт между хирургами и акушерками по мере того, как врачи начали утверждать, что применяемые ими современные научные методы больше подходят для матерей и младенцев, чем народная медицина, которую практиковали акушерки.