Язык милосердия. Воспоминания медсестры

У кровати Скарлетт туда-сюда катается гигантский упругий гимнастический мяч вроде тех, что используют для фитнеса, но без ручек. Позже я узнаю, что это мяч для родов, на который женщина садится, чтобы привыкнуть к правильной родильной позе. На детской кроватке, стоящей рядом с окном, разложен костюм: ползунки с Винни-Пухом, чепчик и желтые пинетки. На подоконнике выстроились вещественные доказательства покупок из «Макдоналдса»: большой картонный стакан, пакеты из-под бургеров, упаковки из-под картошки фри. В маленькой ванной рядом с унитазом стоит большой мусорный бак, а рядом висит объявление: «Не выбрасывайте прокладки. После родов нужно осмотреть сгустки и проверить, все ли в порядке. Просто положите их на крышку мусорного бака».

Когда акушерка говорит Скарлетт, что пора проверить, насколько она раскрылась, и раздвигает ей ноги, я едва не падаю в обморок. Картина Боттичелли «Рождение Венеры», которая была написана около 1490 года и на которой изображена богиня Венера, выходящая на берег из морской раковины, представляет собой метафору, которая используется со времен классической Античности – раковина олицетворяет женскую вульву[11]. Мне очень нравится это полотно.

Вульва Скарлетт совсем не похожа на раковину.

Шок, который я испытываю при виде опухшей, разорванной кожи, прозрачной и растянутой, как готовый лопнуть воздушный шар, отправляет меня в прошлое, в мою детскую, где, будучи худощавым подростком, я стояла, прижав к уху морскую раковину. Я и сейчас почти чувствую ее холодок. Я ищу в памяти слова отца: «Если слушать внимательно, можно одновременно услышать все и ничего», – но все, что мне удается услышать, – это лишь крик.

Я впервые наблюдаю за тем, как рождается ребенок. С того самого момента, как Скарлетт начала тужиться, я плачу и нахожусь в состоянии шока, в полной уверенности, что что-то пошло не так. Меня предупреждали, что пуповина должна быть синяя, а голова новорожденного ребенка имеет форму рожка для мороженого. Но неистовство, с которым роженица выталкивает ребенка, меня шокирует.

Я новенькая и совершенно неопытная медсестра, и, хотя я начинаю осваивать теорию, я не знаю ничего о жизни вне учебной аудитории. Патриция Беннер, теоретик сестринского дела, описывает мою стадию развития как период, когда человек уже «знает что», но еще не «знает как». Но находясь в этой палате, наблюдая, как Скарлетт балансирует где-то на грани жизни, а ее ребенок пытается пробраться в эту жизнь, я чувствую себя так, будто не знаю вообще ничего.

Я все плачу и плачу. Фрэнсис бросает на меня беглый взгляд и хмурится, но я не могу остановиться. После всех этих бесконечных криков Скарлетт вдруг полностью замолкает. Потом она издает низкий стон, не похожий на человеческий. В прошедшие века роды иногда называли «стоном» или «криком». Гостям, друзьям и членам семьи, отмечавшим рождение ребенка, даже предлагали выпить так называемое «стонущее пиво» или отведать «стонущий пирог». Это я знаю. И все же я не готова к этому звуку. Я считаю капли пота, выступающего на лице Скарлетт, покрывающего ее веснушки. Я пытаюсь не думать о ее коже. О том, какая она тонкая. Как она рвется.

– Хочу эпидуралку! – кричит она. – Я не могу. Не могу больше тужиться.

Поначалу Фрэнсис спокойна.

– Давай дождемся следующей схватки. Потом я все организую. Хорошо?

Стоны становятся все более громкими и чужими и все меньше напоминают естественный голос Скарлетт, словно доносятся из какого-то другого места. Они похожи на звуки, доносящиеся с земли, которая существовала очень давно и очень далеко. Скарлетт тужится, часто дышит и мечется на койке, словно в огне. Не может быть, чтобы это было нормально. Фрэнсис наполовину засунула в нее свою руку, ее перчатки покрыты слизью, а глаза как будто смотрят сквозь живот роженицы.

– Я умираю! – кричит Скарлетт.

Мать Скарлетт тоже начинает плакать и не останавливается, так что буква М в слове «Мексика» постепенно промокает и становится темнее остальных.

Фрэнсис вытаскивает руки из влагалища Скарлетт и открывает стерильный белый пакет, лежащий у койки. Ее голос меняется и становится жестче.

– Ты не умираешь. Тебе надо тужиться сильнее. Ты можешь. Молодец, у тебя отлично получается.

Скарлетт перестает кричать и метаться.

Ребенок рождается с плодным пузырем на голове. Это нечто вроде тонкой сумки – амниотическая мембрана, покрывающая плод, которая обычно остается внутри матери. Фрэнсис скидывает ее с головы младенца так легко, словно сняла с него шапку.

– Вот так. Хорошая девочка. Теперь я хочу, чтобы ты часто дышала, а потом, когда я скажу, начинай тужиться.

Голова ребенка показывается наружу, а оставшаяся часть тела выходит разом, вместе с кровью, фекалиями и чем-то белым и липким. Повсюду слизь, а стены ходуном ходят от криков Скарлетт. Фрэнсис протирает спину ребенка, словно промокая сырые волосы полотенцем, а потом со шлепком кладет его на грудь Скарлетт.

– Девочка, – говорит она.

Скарлетт рыдает.

– Девочка. – Ее тело сотрясают дрожь и конвульсии. – Девочка!