Идеально другие. Художники о шестидесятых

Чехи — и Ламач, и Падрта — ездили в Петербург и Москву заниматься авангардом. И параллельно заходили в Москве к Неизвестному и Белютину — людям, которые могли хоть что-то об авангарде сказать. Это сразу очевидно, если ты встречаешься с человеком и он что-то знает — адрес хотя бы, куда пойти. Конечно, с людьми, которые ничего не знают, — о чем с ними говорить, зачем? Поэтому такие люди, как Владимир Алексеевич Мороз, были настоящей находкой для них. Он знал, куда направить людей, что с них содрать, каким образом. Слависты, как живущий во Франции Маркадэ, занимались исключительно авангардом и параллельно встречались с современниками, старичками и молодыми. Маркадэ сильно разворошил эту кучу муравьиную — он же притащил Дину Верни в Москву, направил ее по своим адресам. Ведь в России адресной книги нет, нужно вести свой блокнотик секретный и по нему сразу с вокзала звонить, чтобы тебя встретили и направили куда надо. «Вот хороший адрес, а дальше сами разбирайтесь!»

Почему одни художники попадали к иностранцам, другие — нет?

Совершеннейшая случайность! Один выходит на иностранца, и идет конвейер, а к другому приезжают, смотрят: «Как красиво!» — и ничего не покупают. Или человек не хочет продавать. Мне сказали, что Дина осмотрела сто мастерских в Москве и отобрала нескольких из персонального отношения к этим людям, не по качеству их творчества. Например, она могла прийти к Мишке Шварцману и сказать: «Дайте мне вашу картину!» А Мишка: «Да пошла ты на хуй! Все остается со мной, дома, никакая заграница мне не нужна!» У каждого свой бзик — Михаил Матвеич оставался со своими картинами до гробовой доски. Он работал только для себя — настоящий художник вообще не думает о выставках. Это не его дело — это дело галерейщиков и критиков. Не надо отбирать хлеб у побочных профессий — пусть они этим занимаются: критик критикует, галерейщик торгует, а ты сиди и мажь краской или карандашом, иди в кафе, пизди с бабами, но не лезь не в свое дело. Не думай об этом. И она идет в другое место, к Костаки, тот предлагает Зверева: «Нет, не хочу, он мне не нравится».

Так ведь у нее уже жил Шемякин в Париже, мог выступить советником.

Шемякин уехал в 71-м году, а Дина формировала группу в 69-70-м, да и что Шемякин может посоветовать? А у Дины были свои дела, жили в России племянники, знакомство с Шемякиным произошло совершенно случайно в Питере — кто-то ее направил к незнакомому мужику, понравилось, забрала картинки в чемодан и отправила в Париж. И потом она его вытащила в октябре 71-го года в Париж, для чего потребовалась, как она сказала, масса денег и нервов. Но тогда решение о выставке московских художников еще не созрело, еще она решала, губить деньги или нет. Ведь масса денег уходит на каталог, афишу, а выручка где? Никто не покупает неизвестных людей. Выставка московских художников в 73-м году проходила вне зависимости от шемякинских советов. Когда она ее сделала, Шемякин был страшно недоволен, выставка шла вразрез с его художественной политикой, и он от нее ушел, жил отдельно, они никогда больше не встречались. Он года полтора жил у нее в каком-то сарае без воды.

Кто еще приезжал, кроме Дины?

Дина в Париже, Эсторик в Лондоне, Гмуржинская в Кельне. Гмуржинская с Бар-Гера собирали и молодых и старых, потом разошлись, она взяла к себе стариков, а Бар-Гера сплавила все, что формировали Миша Гробман и Брусиловский. Потом, чтобы делать выставку за границей, надо было иметь смелость. Ведь если ты живешь в России, могут лишить работы, вышвырнуть из Союза — только самые отчаянные люди шли на такой шаг, а потом тряслись как суслики. Не дай бог, на дыбу потащат, на профсоюзное собрание с оргвыводами! Я листал все эти каталоги: выставки были убогие по сравнению с местными мэтрами. Выставки инвалидов, людей, потерянных в глуши искусства. Никто ничего не знал, галерейщики сами писали биографии со слов авторов, которые безбожно врали. Учится, например, в Полиграфическом институте или в Пединституте Потемкина, а написано: «Закончил Академию художеств».

Подпольные репутации не действовали на серьезных иностранцев? Гробман пишет в дневнике о том, как не понравилось чехам «Лианозово».