Идеально другие. Художники о шестидесятых

Когда он появился в Москве, то представлялся как директор галереи. А кто он был на самом деле, банкир или председатель акционерного общества, не знаю. Он появился в поисках первого авангарда с подачи Камиллы Грей, сестра которой тоже держала галерею. Она ему сказала: «Вы знаете, там такие россыпи лежат по сундукам у стариков и старух! Невиданные шедевры Малевича и Филонова, всех звезд русского авангарда!» «Неужели, — говорит Эсторик, — ведь все это уничтожено было!» — «Да нет, я нашла человека, он мне все показал». Имелся в виду Олег Прокофьев. Но Эсторик оказался еще более проворный, чем она, приехал и все прочесал — все квартиры, официальные и неофициальные. Потому что знал, что у официальных квартир больше гораздо богатств. Думаю, с подвалами у него никакой связи не было. У Фаворского в углу огромной мастерской стоял целый старинный кованый сундук, битком набитый рисунками Вхутемаса, особенно много было графики на листах. Малевича я не помню, но художников вхутемасовцев-вхутеиновцев, близких к этому, — полно, дареных в основном вещей. То, что висит сейчас в музеях повсюду. Он был ректором несколько лет подряд, его ученики Медунецкий и Коган шли на золото и рисовали под его командой. Ну и мэтры, конечно, висели на стенках — Кончаловский, Петров-Водкин.

Но надо было все это вывезти.

Они всевозможными способами и вывозили это за границу. Ламач потом появился, Гмуржинская, Падрта. Молодые коммунисты, они стажировались здесь в Московском университете, разных учреждениях и слонялись по квартирам и мастерским. Андрей Накал сочинял биографию Малевича, пробивался в провинцию, искал родственников и потихоньку выдергивал у них картинки мэтра. Никакой покупки не было — дарили. Человек пишет? Надо его одарить — за труды, за рекламу! А Костаки был как маяк, к нему обязательно являлись, и он командовал, направлял людей — туда-сюда, туда-сюда. С Камиллой Грей у него произошла ссора, она не подчинилась, и Костаки категорически отказался от упоминания своей фамилии в ее книге. Он боялся, что его будут вызывать в органы, пытать, что он что-то продал, а он ничего не продает и т. д. А на самом деле потихоньку загонял еще в Москве, он сам об этом пишет в своих мемуарах: «Этот попросит — надо дать! Тот — надо дать!» Так он одаривал больших начальников дипломатических, да и Эдуарда Кеннеди, наверное. Первым разведчиком по Малевичу был Альфред Барр, который приезжал в 58-м году, — и того он снарядил, наверное.

Революционность первого авангарда была вам близка?

Молодые люди в 20 лет не ставят никаких программ, все это получается спонтанно и идет изнутри — никаких авангардов не существовало, мы не знали о существовании футуристов. Я узнал о существовании Крученых в 67-м году, только когда он скончался, и Холин сказал мне: «Идем хоронить одного жулика, спекулянта книжками!» — «А кто это такой?» — «Алексей Елисеевич Крученых!» — «А разве он жив еще, это же было в начале века!» — «Жил всю жизнь, торговал книжками, никто его не печатал». Первые книжки об авангарде появились в начале 70-х годов. Была до этого книжка Камиллы Грей — но картинки одно, а жизненное поведение другое. Ну как молодой 20-летний человек будет подражать скажем, Штеренбергу, комиссару искусств, вооруженному маузером?

А как же «комиссары в пыльных шлемах»?

Но это ведь все в стороне от нас шло. Мы не знали о существовании авангарда. Мы знали о Ван Гоге через французов, Золя — потом начали американцы писать, Хемингуэй. Через них мы узнали Париж — богемный мир Парижа и Москвы в то время почти что совпадал, не надо было ничего искать. Первый авангард был для ученых, а не для практиков, кем были мы.

Как при этом получались вторичные вещи?

В московском искусстве той поры, 60-80-х годов, было странное поветрие: каждый был обязан искать собственное, непохожее на лицо соседа, лицо в искусстве. Возможно, это придумал Костаки. Это привело к тому, что каждый начал изобретать собственный велосипед у себя в подвале или на чердаке. Невозможно было развиваться, каждый крутился у себя на кухне. Люди общались друг с другом, но в то же время каждый пытался изобрести что-то свое, давно изобретенное уже в Австралии, Англии или Аргентине. Рисовали для себя, рисовали отдельно от приятеля, чтобы, не дай бог, не было похоже на соседа, но рисовали всегда с оглядкой на иностранные журналы. Польский «Пшекруй», ничтожные чешские журнальчики, которые студенты брали на вокзалах и привозили нам в качестве презента: «Ты мне картину, я тебе журнальчик». И кого бы я ни посещал в те времена, у всех эти журнальчики были, все поглядывали, что бы там стибрить в свою корзину. В результате получилось, что самые интересные, самые талантливые люди повторяли европейские зады.

Журналы печатали подражателей американцам, из вторых рук?