Идеально другие. Художники о шестидесятых

По-моему, да — это был такой «пост». Фаворский был ближе Фалька, потому что его концепции, идеи по поводу черного и белого имели универсальный характер, были безотносительны по времени. Что касается Фалька, то он, мне кажется, никогда не вырвался из рамок скучного и невзрачного русского постсезаннизма, который нашел окончательное прибежище в совершенно неинтересных для меня вещах типа Андронова и Никонова, в попытке эстетизировать как-то советский полет рабочего энтузиазма. Это было самым могучим проявлением свободы духа в Москве. Причем этот постсезаннизм был абсолютно неглубоко усвоен, внешней имитацией мазков, вплавления в краску похожих на Сезанна цветов. На этом весь эстетизм и кончался. Настолько это все не соединялось — эстетика и то, что они делали, что все на этой ноте и заглохло.

Недавно я видел раннюю работу Эрика Булатова, портрет В. Я. Ситникова, в котором чувствуется сильнейшее влияние Фалька.

Я думаю, что это было временное явление, совершенно не соответствующее природе Булатова. В Институте Сурикова он был сталинским стипендиатом, он очень часто об этом рассказывает и очень этим гордится. Это у него настойчивая такая тема. Причем рассказывает не бабушкам на завалинке, а этому кругу художников — Эдику Штейнбергу, Олегу Целкову, мне. Причем много раз это повторяет, как старые пенсионеры, которые видели Ленина. Я никогда не мог понять, как увязать это с модернистским представлением об искусстве. Ведь известно, что Суриковский институт был самым консервативным учебным заведением, где готовили кадры для соцреализма. Стилистически это всегда было связано с традицией академии конца века. И то, что ему давали Сталинскую стипендию, значило, что он полностью соответствовал этим требованиям. Ну как можно этим гордиться и об этом говорить? Я никогда этого не мог понять. Возможно, период увлечения Фальком был какой-то новой эстетикой для него и он какое-то время был под впечатлением. А потом внезапно, резко произошел этот поворот к совершенно другой эстетике — эстетике политического плаката со всеми ее атрибутами. И никакой связи с фальковским периодом я не вижу, потому что никаких продолжений не было, как и в его маленьком абстрактном периоде, когда он делал разрезы. Я всегда пытаюсь найти в каждом художнике генеалогию. Откуда он? Говоря вульгарно, где его «кредитная история»? Почему из золотого стипендиата консервативного учебного заведения следует переход к Фальку, затем внезапный переход к абстракции и потом к эстетике политического плаката? Я не вижу в этих ступеньках генеалогии. Я не знаю, хорошо это или плохо, я просто констатирую, что я этого не понимаю. Потому что мне кажется, что в художнике очень многое предопределено генетически, с рождения. В два года он уже нескладно проявляет какие-то вещи, которые потом развиваются и находят свою ясную и четкую форму выражения. Он может быть под влиянием того-то и того-то, но все равно идет внутреннее развитие, которое постепенно эволюционирует, но это — единый путь.

Называя Фаворского и Фалька учителями, Булатов говорит, что старается выразить не свое, а зрительское отношение к картине, помочь зрителю сформулировать собственное знание. Для него основная проблема — в возможности пересечения границы между пространством жизни и пространством искусства.