Идеально другие. Художники о шестидесятых

Костаки собирал, как известно, первый авангард в основном, а это — так, постольку-поскольку. Он не собирал систематически. Покупал у тех художников, кого отмечал особенно, иногда ему дарили. Это был довольно узкий круг. Поскольку он человек был традиционных взглядов, то скорее тяготел к лианозовской компании. К художникам более консервативным. Зверев у него жил на даче два месяца. У него были Плавинский, Краснопевцев, Вейсберг, Рабин. Довольно неплохие вещи. Но это было дополнение к главной коллекции. И, к сожалению, получилось так, что Лиля Костаки, отдав после выставки коллекцию русского авангарда в музей в Салониках, коллекцию современного искусства не отдала никуда. Мне кажется, что она ее распределила между членами семьи и все это висит в квартирах. И это очень жалко, потому что мои, скажем, вещи там очень важные — как раз в основном 62-го года. Она их давала на мою выставку в Третьяковку, но дальнейшая судьба их остается под вопросом, поскольку коллекция распыляется и, возможно, распродается. Что касается Стивенс, то у нее примерно такой же был взгляд, что и у Костаки, — она любила Плавинского, Ситникова, еще кого-то. Однажды она явилась ко мне в мастерскую, быстро огляделась, сразу подошла к «Торсу» (это объемная вещь 65-го года), стала поднимать ее и сказала: «Нет, это очень тяжело перевозить». Повернулась и ушла. Ведь свои картины она перевезла в Нью-Йорк и сунула в какие-то коллекции. Так что ни тот ни другой не были серьезными коллекционерами нашей генерации. Когда у Костаки сгорела дача, я предложил всем друзьям в качестве ободряющего жеста подарить какие-то работы. Мы к нему собрались, я ему подарил две или три вещи, Илья что-то привез, Эдик Штейнберг. Он заплакал, был очень растроган. Но все эти вещи сейчас гуляют по квартирам родственников.

Дом Костаки был для вас в первую очередь музеем авангарда?

Наши вещи он вообще не вешал у себя в квартире, там висел только авангард. Вначале он жил на Ленинском, где мы были у него в первый раз, потом переехал на Вернадского, где была квартира побольше и все было развешано. Действительно, это был настоящий музей для нас. На самом деле первый авангард я увидел в первый раз у него по-настоящему, ни в одном музее России он не был так представлен. Многие имена я там впервые открыл, Никритина, например. Его ни в каких музеях не было. Если о Малевиче были все-таки какие-то публикации — можно было что-то найти в журналах, то Никритина совсем не знали. Однажды он позвал нескольких художников, мы пришли — а его нет, он опоздал. Наконец он появился возбужденный, с гигантской папкой в руках, купил ее у семьи Никритина. При нас он ее открыл и стал разбирать, выпученными глазами смотрел и дрожащими руками раскладывал. Там было больше ста вещей, графика и прочее. Абсолютно неизвестные вещи.

Насколько собирательство было вообще распространено? В дневниках Гробмана оно приобретает форму тотального накопительства: картины, книги, иконы, пластинки.