Идеально другие. Художники о шестидесятых

Это вредит до сих пор, потому что это самый легкий способ комментария. Я уверен, что Нортон Додж до сих пор считает, что тот художник лучше, кто больше боролся с КГБ. Леня Ламм сидел в тюрьме за взятку, и Нортон Додж знает это. Но ему хочется, чтобы он был диссидентом, который пострадал и сидел за свою совесть. Так его в этом качестве и выдают, что замечательно для Лени Ламма — благодаря этому он возвысился. К сожалению, у 90 процентов искусствоведов, которые на Западе пишут о русском искусстве, самая частая фамилия, которая мелькает в тексте, из трех букв — КГБ. Самый главный художник до сих пор. Нортон Додж у меня спрашивал: «Как же вы могли покупать холсты, краски? Вы что, сотрудничали с КГБ?» То есть, если ты не сидел в тюрьме, а просто рисовал, значит, ты — сотрудник КГБ. С этим я все время вступаю в полемику. Я пытаюсь доказать, что в Москве всегда и при советской власти было параллельное существование разных цивилизаций. Москва — многослойный город, где одновременно могли существовать разные слои неофициального и официального искусства, которые нигде не пересекались, пока не приходили в какой-то конфликт из-за попадания в политическую ситуацию. Это было и в литературе. Они не могут этого понять, считая, что это был единый слой. Хотя это свойственно всем большим городам. Может, не в такой степени, как Москве, потому что там не было никогда такого диктата в идеологии и в социальной жизни. Люди были более свободны. При открытии музея Доджа был большой семинар, в котором участвовали все герои выставки, кто мог приехать. Комар и Мел амид, Булатов, Эдик Штейнберг, еще кто-то — человек десять. Доклады готовились дома, посылались по факсу, они готовили переводы. Я выступил с небольшим докладом о том, что такое нонконформизм. Не было никакой реакции — послушали и продолжили. Приняли одну модель, она ставит все на места, все объясняет — с ней удобно работать. Зачем уходить в неопределенность? Я говорил о подлинном художнике как о нонконформисте. Тогда надо решать, кто подлинный, кто не подлинный. У кого полковничьи погоны, у кого — лейтенантские.

Нонконформистское биеннале, музей Глезера в Монжероне — вот афиша 70-х.

Не то чтобы афиша, просто ничего другого не было. К ним же не попадали настоящие вещи. Чехи вывозили настоящие вещи, хоть и в чемоданах, маленькие, из-за чего я всегда страдал. Для Яковлева, скажем, это были главные вещи, а для меня — рисуночки и наброски. Важные вещи туда никогда не попадали. А мы висели на одной выставке, на одних стенах, и считали, что это все, что я делаю. Но, тем не менее, чехи вывозили искусство. Глезер тоже вывозил, но он был очень политизирован. Он так увлекся борьбой с КГБ, что не очень понимал в искусстве. Какие-то вещи Рабина для него были важны, поскольку там изображались бараки или селедка в газете «Правда», а не потому, как это сделано. В основном его коллекция собиралась под этим углом представления. А на Западе серьезные искусствоведы не существуют автономно. Институции, о которых пишет всегда Илья, включают в себя всех серьезных искусствоведов. Органы печати также ангажированы этими институциями. Там на самом деле ничего случайного не появляется. Все идет в русле определенных тяготений. И русское искусство никогда не попадало в сферу их внимания. Только, может быть, какой-то короткий период после перестройки, когда оно вышло на Запад. Внимание дилеров привлекли соц-артистские вещи и то, что было похоже на западное, но можно было купить в два раза дешевле. Два типа вещей, других не было. А 60-е годы, художников с завершенными персоналиями, просто забыли, их не было, они исчезли в западном восприятии.

А может, ждали явления, равномасштабного открытому в 60-хрусскому авангарду 20-х?

Неправомерно говорить, что кто-то чего-то ожидал. Они смотрели довольно пренебрежительно: «Ну что там может быть?» Появился Илья Кабаков и сразу привлек внимание. Это было стилистически понятно на фоне того, что происходит в западном искусстве, но в этом был еще и элемент советской жизни. Это был очень хороший продукт, который можно было съесть, и он сразу попал в мейнстрим. Комара с Меламидом экспортировали, и они тоже попали в эту волну. А кто не попал, выпал из сферы внимания, так и остался неинтересен. Это было не атрибутировано и не очень понятно. Куда девать Краснопевцева или Яковлева? Ну да, явления, хорошие художники, но что с ними делать?

На Западе вся мифология была уже создана — были и Ван Гог, и Парижская школа, зачем новые бесприютные гении из России?