Идеально другие. Художники о шестидесятых

Я видел двухтомный каталог питерской выставки, там меня почему-то сочли абстрактным художником, а в Москве нет. Неожиданно для меня, в статье про эту выставку в журнале НОМИ репродуцировали именно мою вещь как образец настоящей абстракции. А в Третьяковке отказались. В Русском музее разделили авангард, включающий 60-е годы и современную живопись. Я не знаю, как это территориально было разделено. Интересно, в Русском музее разделят коллекцию или нет? Там ведь иностранцы висят, гэдээровцы какие-то, театральщина. Не знаю, кто отбирал, немцы или Русский музей. Но там команда получше. Петрова с Киблицким — стержень, везде ездят очень активно. На примере Киблицкого видно, как важен такой менеджер. Потому что он действительно много пробил для них, достает спонсоров с деньгами. Он ведь художник — я и не знал, что у него такие задатки. Каталоги печатает в Италии, сидит там с корректурами. У Русского музея есть свой издательский отдел, есть даже своя квартира в городе, где находится типография.

Существует ваш давний спор с Кабаковым о роли идеи и роли личности, о том, можно или нельзя подстраиваться под кураторов. Кабаков утверждал, что в искусстве остаются школы и направления, а не личности, его путь — упорное покорение западных институций. Вы считали этот путь конформизмом.

Это — вопрос выбора судьбы. Тут нет критики, каждый выбирает свой путь сам. И я далек от того, чтобы говорить, плохо это или хорошо. Кабаков решил пойти в мейнстрим. Об этом я в 90-м году в журнале «Стрелец» напечатал статью «Художник первого класса, или все святые, пока нет искушения». Неожиданно он мне ответил в немецком журнале «Пастор». Он рассказал, какой он был плохой мальчик, любивший аплодисменты, — эдакий мазохизм. И вдруг я встречаю фразу: «Тысячу тысяч раз прав мой старый друг Володя Янкилевский, когда заподозрил меня в коварном желании войти в эти институции». Имеются в виду институции, управляющие всем современным искусством.

В этой связи Целков говорил о мафиозности кураторского диктата.

К сожалению, эта тенденция переползла и сюда. Уже делаются выставки, когда куратор говорит художнику, что рисовать. Такой практики раньше не было — вообще, общественная функция искусства перешла в другую фазу. Все меняется, функции искусства в том числе. Мы уже давно живем в другой цивилизации. Но искусство — не декоративное занятие, это функция жизнеобеспечения. Через искусство человек соизмеряет свои переживания и представления о мире. Но у нового поколения изменилась психология, которая требует новых раздражителей. Крестьяне реагировали на одно, промышленные рабочие — на другое. Сегодня люди потеряли связь с органикой. Я все жду какого-то откровения от искусства, которое типологически сильно изменилось в своей массе за последние 15–20 лет. Дюшан был один, сейчас это стало общим явлением. Внутри этого весь рынок, весь истеблишмент, который занимается современным искусством. Вещи, которые не попадают в эту стилистику, уже выпадают из сферы внимания. Тем не менее я во всем этом до сих пор не увидел ничего того, что потрясло бы меня как открытие, что бы несло в себе мощь нового видения. К сожалению, почти все, что я вижу, довольно рабское вхождение в тот имидж, который уже существует. Чуть более остроумный, чуть менее, с большим или меньшим размахом, но всегда внутри этого забора.

29 марта 2003, Москва

Эрик Владимирович Булатов

Эрик, как вы стали сталинским стипендиатом Суриковского училища?