Идеально другие. Художники о шестидесятых

Было две практики — одна Северным морским путем, на Чукотку, из Архангельска во Владивосток, а на следующий год — в Индию, Цейлон и Восточный Пакистан, который сейчас называется Бангладеш. Переход Северным морским путем был практикой, от которой можно было отказаться. Нас оформили как матросов — семь лучших студентов института. На юге какую-то матросскую работу нужно было делать, на севере, конечно, нет. Это был шикарный ледокол «Лена» — их три было, «Обь», «Енисей» и «Лена». В порту мы могли выходить свободно в город. Особенно в Калькутте я нарисовал много. Чатагонг, Восточный Пакистан. Устье Ганга. На меня все это произвело колоссальное впечатление — люди в сари, сам город, бесконечные рекламы, тексты, картинки неевропейские, бешеная жизнь восточного города, совсем другое, не наше, и потом я после этого под очень сильным впечатлением на следующий год уже сам поехал в Среднюю Азию. Во время фестиваля я путешествовал по Средней Азии — был в Бухаре, Самарканде, на Памире, впечатление было грандиозное, и результатом стала моя дипломная работа, «Узбекские гончары». Надо сказать, что я вообще много путешествовал по стране. Каждое лето мы с Олегом Васильевым забирались куда-нибудь на Север — просто с мешком, в лес, исходили буквально всю Вологодскую, Архангельскую области, на Соловках жили на необитаемом острове. На Северном Кавказе я жил у цыган в таборе, рисовал их, они меня кормили. Много было путешествий, и я очень доволен, что все изъездил в свое время.

Москва 50-х стояла на трех «Ф»: Фальк, Фонвизин, Фаворский. В Красный дом Фаворского в Новогирееве ездили как ко Льву Толстому.

О Фаворском я много писал и говорил и ему никогда не подражал. Фальку я подражал совершенно ученически, а Фаворскому я даже не показывал своих работ, даже в голову это не приходило. Мы с Олегом поехали к нему без всяких рекомендаций, узнали адрес и поехали, телефона не было. Он нас не прогнал, просто мы спрашивали, он отвечал, и отвечал столько, сколько мы спрашивали. Потом мы возвращались, спорили, думали, обсуждали, приходили со следующим вопросом и получали ответ на следующий. И все время было сознание, что, сколько бы мы ни накопали вопросов, все равно будет ответ. А потом ходили наверх к Диме Жилинскому водку пить с солеными огурчиками, он сам солил. Но там отношения были странные — самые близкие его люди, сейчас они, конечно, в этом не сознаются, тогда удивлялись, что мы к нему приходим. Говорили, что для того, чтобы понять то, что он говорит, нужен специальный фаворско-русский словарь. Теперь оказывается, что все прекрасно знали все и понимали. А ведь из того, что они делают, видно, что ни черта они не понимали никогда.

Однажды я проснулся в гостях, открыл глаза и увидел портрет, очень напоминавший Фалька, — это был ваш портрет Ситникова.

Фальку я очень многим обязан, он мой, конечно же, учитель, и я все время думаю, чтобы написать о нем. О Фаворском я написал. Когда я пишу о себе, то всегда говорю о Фаворском — он сформировал мои мозги. А Фальк дал художественную культуру, понимание чувства живописи, то, что было в те годы совершенно закрыто. Я с ним познакомился в 53-м году, еще на первом курсе института, и много к нему ходил. Формально я не был его учеником, просто к нему приходил, смотрел, спрашивал. Он устраивал показы, но я-то просто так приходил, играл с ним в шахматы. Эти показы часто я делал, просто он меня просил показывать, я уже знал, какие работы он любит, какие считает нужным показывать, и я помогал ему или даже просто заменял его иногда. Так что он ко мне очень даже хорошо относился.

Какие работы из Третьяковки вы помните в его мастерской?

К сожалению, лучших работ нет в Третьяковке, кроме автопортрета в красной феске, который я очень люблю. Самое печальное то, что все его работы испорчены лаком, просто изуродованы. Для него это большая потеря, потому что Фальк писал работы долго, слоями, кистью и мастихином, писал он каждый день, и краска в каких-то случаях прожухала, в каких-то случаях нет, и вся поверхность была мерцающая. Какие-то фрагменты краски были блестящие, какие-то совершенно матовые, и он брал отношение следующего слоя к этому, матовому, к той краске, которая была. Как только покрывают лаком, нарушается вся структура красочная. Я говорил об этом Ангелине Васильевне, но что я для нее был — мальчишка, а ей говорили специалисты по реставрации. Со своей точки зрения, они были правы, но делать этого было нельзя, теперь эти работы не спасти. Они стали гораздо хуже, к сожалению. Все равно он остался как замечательный художник.

О Фальке много говорят, но настоящей его выставки так и не было.