Идеально другие. Художники о шестидесятых

Почему нет? Алешу Димитриевича я слышал еще в России, потом в Париже, бывал на его концертах. Мне нравится пластинка Юла Бриннера с Алешей. Мне нравилось, как все эти песни пел Аркадий Северный. Но слышал я его только в записях. Зато я еще застал Володю Полякова в Париже.

Мы сейчас сидим в местах Володиной юности — «Яр», Ходынка. Володя работал здесь на ипподроме, пока не взяли в хор. Любовь к скачкам осталась у него на всю жизнь.

Не могу сказать, что я плотно с ним общался, — слышал в ресторане, куда меня друзья приводили. Ему уже было 90 лет. Его 90-летие мы встречали в «Царевиче», и он пел. Такой вальяжный, крупный, большой мужчина, сановитый, можно сказать. Он старший брат Сержа Полякова, который тоже поначалу пел.

Правда, что «Верпа», название вашей, 60-х годов, поэтической группы, есть состояние, в котором будут пребывать все люди, когда станут художниками?

Верпа — отчасти шутка. С одной стороны, это муза, с другой — небольшой якорь, который служил на больших судах, чтобы вывести судно в море. Вернее, его называли «верп». Этот верп вывозили на шлюпках в открытое море, закидывали в воду и подтягивали на него корабль. Вот так же действовал и я, маленьким камнем выводил большое судно в открытое море.

Выводя поэзию к классицизму?

Скажем так.

Вам совсем не присуще трагическое мироощущение?

Конечно нет! Никакое трагическое мироощущение мне не присуще. Вообще.

28 июня 2004, Париж — 22 ноября 2004, Москва

Александр Петрович Леонов

Александр Петрович, вы выросли в культурной московской семье, ваш отец был автором знаменитого булевского чайника.

Я всегда знал, что я художник. У меня даже и вопроса не возникало, что я собираюсь делать. То, что я вырос в семье художника, было очень важно для меня. Я родился среди картин, по всем комнатам висели его абстрактные гуаши. Все, что было дома, меня и сформировало. Отец работал главным художником громадного Дулевского фарфорового завода, до революции — Кузнецовского. Наполовину грузин, он родился в 1910 году, был очень раннего развития и начинал как абстракционист, художник супрематического направления, когда еще можно что-то такое было делать. Но потом наступили такие времена, что отец ушел в дизайн. Начинал он в Павловском Посаде, некоторое время работал художником по тканям, а потом уже занимался только фарфором. Я помню у отца одно большое блюдо с конструктивистским рисунком, похожее на Лисицкого или позднего Малевича. Затем он использовал эстетику народных промыслов, переводя их в собственный стиль.

Отец к тому времени считался выдающимся деятелем. Это ведь завод, производство! По заказу американского посла он сделал в 36-м году сервиз на 1500 персон для президента. Государство получило огромные деньги валютой. На экспорте фарфора правительство заработало денег на целый тракторный завод. Перед войной было большое событие — Всемирная парижская выставка, где он получил золотую медаль и диплом за свой фарфор. Потом, как тогда и полагалось, его на два года посадили, но ему очень повезло, поскольку Ежова сняли и назначили Берию. Мать очень хлопотала, и отца освободили. После войны началась его архитектурная карьера, он работал в Бресте и Новгороде главным архитектором города и в письмах к нам восхищался Новгородом. Но в конце концов в 49-м году вернулся на завод. Отец долго не хотел вступать в Союз художников, ведь на заводе он был сам себе хозяин, а в Союзе надо было быть дипломатом, входить в особые отношения. Но под самый конец стал членом-корреспондентом Академии художеств.

Как вы оказались в Ленинграде? Театральность города, разница в фасадах императорской столицы и ее содержании чувствовались?