Идеально другие. Художники о шестидесятых

Акимов — прекрасный режиссер и театральный художник, но в те годы считался художником очень слабым. Но потом выдвинулся как театральный деятель. Это формальная эстетика 20-х годов, у него все очень выделано. Мама Гаги Ковенчука, Нина Николаевна, талантливый скульптор и чудный человек, работала в его театре бутафором. Целков с его рожами ближе к Акимову, чем Михнов. Были друзья-художники, с которыми мы вместе еще в Академии учились, они над ним смеялись, мол, зачем ты все это делаешь, кому это нужно? Хотя он и здесь остался сильным мастером, но стал писать каких-то гладких, зализанных людей.

А что представляла собой «чашекуполъная система» Стерлигова?

Система Стерлигова представляла собой пространства купола и чаши. Он приводил в пример архитектора Нимейера, который создал проект столицы Бразилии. Здесь он построил штаб-квартиру коммунистической партии у метро «Колонель Фабьен». Конструктивное мышление, талантливый архитектор, но город страшный — космическое, нечеловеческое пространство. Лучше всего это видно в кино с Бельмондо «Отпуск в Рио», где город показан со всех сторон. Пустыня небоскребов, сопоставление открытой и закрытой чаши парламента. А Владимир Васильевич толковал чашу как средоточие между небом и землей. В Турции на море мы видели островок изумительной формы, правильной, четкой, не полукруг, но линза на воде, как соединение неба и земли. По его теории, купол русской церкви — не просто луковица, а совершенный символ стремления формы к небу. Все правильно, в принципе. Владимир Васильевич редко показывал свои работы, у него была потрясающе расписана стена — я думал, «Троица», а он говорит: нет, это «Пир в Канне Галилейской». Удивительной была его невесомость, как в пушкинском «Пророке», «перстами легкими» было расписано. В Европе бесконечное количество картин на эту тему, только что мы смотрели Тинторетто в Венеции. Хорошие картины, но очень вещественные, они не передают события, просто великолепно красивую сцену. Я с ужасом думал, как он придет и отреагирует на мои брутальные работы. Ничего, оценил. Это были ранние, филоновского толка, вещи.

Как Владимир Васильевич оценивал вашу работу?

В Москве я жил на Садово-Каретной улице, рядом с Театром Образцова, в старинном доме, которого теперь нет, у моего друга Левы Малкина. А Владимир Васильевич дружил с режиссером из Театра Образцова, так мы встретились. Пришел, посмотрел и сказал: «Я вас поздравляю, Саша, вы обрели душевный покой». Очень важное замечание. В абстракции каждый раз решается определенная тема — не просто умение расположить красиво линии и точки. Все приемы: объем, линия — просто средства, важна их состыковка. В смысле техники, если брать сущность изобразительную, вне сюжета, здесь аналогия с русской иконой, где есть цвет, фон золотой, объем, ковчег. Или нимбы бывают выпуклые. И все это в гармонии.

Мои первые работы были более страстные, а когда обретаешь настоящее понимание, ты уже не стремишься к пространству, а находишься в нем. Мой космос сложный, не тот, куда космонавты летают. Одно из самых сильных впечатлений в жизни было, когда весной я был в очередной раз в Алма-Ате и один приятель пригласил на свой день рождения в горы, на станцию Академии наук, на высоте 4 тысячи метров. Помню, что макароны там не варятся, твердые остаются, но жевать можно — как итальянцы готовят. И ночью я вышел и увидел небо. Я никогда не мог себе представить, что ночное небо — потрясающее зрелище, невероятное пространство клубящихся созвездий, великое постоянное действо. Так я увидел, что такое космос. А в Париже, кроме одной звезды Венеры, ничего не видно, пар сплошной. Как говорил Кант, есть две потрясающие вещи: «Звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас».

В то время и в литературе, и в искусстве заново открывали 20-е годы.

От Владимира Васильевича я узнал об обэриутах, которые все были его друзья — Хармс, Введенский, Алейников, Заболоцкий. Это все один круг был тогда в Ленинграде. Сестра Филонова, оперная певица Глебова, однофамилица, была в той же компании. Холсты Филонова были в Русском музее, а графика, бумага — все было у нее. Одна работа, «Плывущие лица», — на тему одной из симфоний Шостаковича. Симфонизм вообще для Филонова — одно из главных определений. Про Малевича этого нельзя сказать, для него важен символ. А у Филонова — многосложность игры на всех инструментах. Простота и сложность. Выставка Пикассо была замечательной. Но он все-таки гениальный интерпретатор натуры, латинский человек, телесный, неплатонический. Русский авангард более идеалистичен в силу того, что Россия — православная страна. В католичестве все построено на форме: у них — скульптуры, у нас — иконы. У них культура камня, барочное, чувственное ощущение плоти.