Идеально другие. Художники о шестидесятых

Партия, органы, это понятно, но со временем выяснилось, что за гонениями на коллег часто стояло начальство из творческих союзов.

К 69-му году стало ясно, что ни одной выставки не сделаешь, — было указание горкома партии, что все выставки должны были предварительно просматривать представители Союза художников и горком партии. В 74-м году начались прямые атаки на художников — их задерживали на улице, как Мастеркову или Рабина, шедшего из церкви с проповеди отца Дудко. Сашу Рабина увезли на Лубянку и угрожали, что позвонят его беременной жене, что он арестован, и у нее будет выкидыш. В Ленинграде увезли в Большой дом Юру Жарких и требовали, чтобы он назвал имена дипломатов, чьи портреты он писал. «Пишите, но сообщайте, куда идете и кого пишете». И он сбежал в Москву и жил у меня.

А как ленинградские художники появились в Москве?

В Москве был большой рынок дипломатов. Поэтому Рухин и Жарких стали ездить в Москву, Жарких у меня останавливался, Рухин у Рабина. Однажды Жарких вызвали к начальнику милиции, что он у меня без прописки живет, — и, когда мы зашли, начальник повернулся: «Садитесь!» «Садиться еще рано», — ответил я. А когда начались прямые атаки, Рабин вспомнил о своей идее, которую он выдвинул еще в 69-м году, — сделать выставку на улице. Тогда эту идею никто не поддержал: «Нас не трогают, дают писать и продавать». Но тут, когда начали задерживать не молодых, а известных художников, небольшая группа его поддержала. И было отправлено письмо в Моссовет, как хозяину московских земель, что на окраине, на пустыре в Беляеве-Богородском, на Профсоюзной улице, мы проведем выставку. Пустырь был выбран потому, что на улице делать было нельзя: нарушение общественного порядка, люди не могут пройти, машины проехать, могли придраться.

Помню этот пустырь — в соседнем доме жила моя бабушка. Беляево было окраиной перед Олимпиадой. А почему не в центре?

В центре пустырей не было!

Воробьев пишет, что первоначальной идеей была выставка на Красной площади.

Воробьев вообще ничего не знает, он не участвовал в организации и был на заднем плане. Выставкой занимались мы с Оскаром, и помогали Юра Жарких и Женя Рухин. Вот четыре человека. Остальные были приглашены. Илья Кабаков отказался, сказав, что это идея для тех, кто на двух ногах ходит, а мы еще ползаем на четырех. Вечтомов отказался, струсил, Ситников тоже, но он сумасшедший. Брусиловский ходил к нам до последнего дня и был в пригласительном билете — но он ходил недаром, он сотрудничал, это я знаю точно, знаю даже, с какого дня он сотрудничал.

Всех художников приглашали в День независимости в американское посольство. Я был у Оскара, когда ему позвонили из КГБ и посоветовали не идти.

— Почему?

— Там будет провокация.

— Я художник, какая провокация.

— Если вы пойдете, мы вас арестуем.

— Ну, арестовывайте.

Потом позвонил Брусиловский, что ему тоже звонили, предупреждали, что арестуют, и он сказал, что тогда возмутятся в Коммунистической партии Италии — у него были связи с итальянскими искусствоведами-коммунистами. Они сказали: «А нам плевать на них». И он не пошел. Годами позже иду в Мюнхене по радиостанции «Свобода» — американец, заведующий русским отделом, пригласил меня к себе. У него большая коллекция, есть такие-то художники, такие-то, и есть один, «которого вы, наверное, не любите». — «Кто?» — «Брусиловский. Но он поступил честнее, чем Рабин. Он пришел ко мне в 74-м году и сказал, что он больше ходить ко мне не будет, чтобы не давать донесений, потому что его завербовали. А Рабин не пришел, его не завербовали». Может быть, потом он ходил и доносил, что он присутствовал на всех наших собраниях.

Бульдозерная выставка давно превратилась в мифологию, годовщину отмечают как революцию, каждый тянет одеяло на себя, что в организации, что в участии. Одна из главных загадок «бульдозеров» — количество участников. 14 человек в приглашении, двое не пришли, хроникер Талочкин насчитал 24 участника, полсотни художников обязательно упоминали факт участия в своих биографиях.