Идеально другие. Художники о шестидесятых

Автор фельетонов в «Вечерке» Строков был женат на внучке Горького, он был заведующим отделом фельетонов. Когда написал второй, у меня был вечер как раз, жили оркестранты московского диксиленда. Художники попросили: «Помоги, сделай концерт дома», и пришло все американское посольство. Вдруг звонок: «Тебя». Беру трубку. «Здравствуй, такой-то. Пишешь о тебе фельетоны, пишешь, а ты не узнаешь!» Я тогда принял транквилизаторы и был очень спокоен — Оскар попросил: «Прими что-нибудь, а то будешь кричать». И меня послали к заместителю Строкова, он говорит: «Мне понятен ваш ложный стыд, это ваши товарищи, но давайте сначала сделаем еврейский обед, покушаем, потом поговорим». И угостил фаршированной рыбой. «У вас жена, семья, вы все потеряете! Вот посмотрите, у вас есть картина Рабина, „Рыба с „Правдой", там три предмета: рыба, газета и стакан. У меня висит картина „Шесть сосен", они отражаются в пруду — двенадцать предметов, три рыбы плавают, пятнадцать, и я заплатил за это три пятьдесят, а вы 300 рублей!» На полном серьезе. А время от времени звонят, спрашивают: «Подписал?» И он говорит: «Беседуем!» И в конце уже крик души: «Вы еврей, и я еврей, ну какое вам дело до русского искусства?»

Как все это время продолжалась ваша официальная, литературная работа?

Меня исключили из комитета литераторов, где я возглавлял секцию художественного перевода. Начала приходить милиция, как к тунеядцу, требовали даже под суд отдать. Но Прибытков, комитет возглавляющий, сказал: «Не надо, зачем, мы с ним договоримся, он напишет статью». Я не подписал, меня вызвали, начала ходить милиция как к тунеядцу. Рабин дал деньги, сказал: «Веди себя прилично», и я поехал в Гагры. В Гаграх меня встречает председатель Союза башкирских писателей Назар Наджмит: «Саша, ты на свободе!» — «Как видишь!» А потом выгнали мою жену с работы, работала она в издательстве «Советский писатель» — ей предложили со мной развестись, она отказалась, и ее выгнали. У меня после фельетона сняли пять книг с производства, одну в Тбилиси, две в Ташкенте и в Москве две. Причем за одну я уже деньги получил — Заур Болквадзе, грузинский поэт. Я пошел разговаривать с Лесючевским, главным редактором. Был гонорарный день, полно людей на десятом этаже, он вышел из кабинета, и я ему говорю:

— Николай Васильевич, можете уделить мне пять минут?

— Нет, я иду пить чай.

— Я подожду.

— У меня нет времени.

— Как, моя жена работала у вас 15 лет, а вы ее за 10 минут выгнали с работы.

Я причем тихо говорил, а он заорал. Все смотрят. Тут я вышел из себя. Схватил его за грудки, стал кричать: «Убийца русских поэтов, не отомстили дети Заболоцкого и Корнилова, я отомщу, ты мой кровник!» А со мной был композитор Ушаков, с которым мы вместе песни писали. Советский Союз не Германия, левая нога не знает, что делает правая, и я стал зарабатывать песнями, даже на пластинку что-то успели записать, их пели в ресторанах. И мне капали какие-то гонорары. И он меня тащил от него: «Что ты!» Я говорю: «Побежали вниз!» И звоню в КГБ — и начинаю матом крыть. Ушаков нажал на кнопку: «Саш, ты с ума сошел, наши песни перестанут петь!» Я снова набрал.

— Объясните только, что случилось.

— Вот, выгнали мою жену с работы.

— Ну, мы не можем смотреть за каждым.

— Это ваш друг, Лесючевский.

— Он не только наш, он друг Суслова. Но поднимитесь наверх, он вас сейчас примет.

Они успели передоговориться. Я поднялся снова на десятый. «Зайдите!» — я зашел. Там уже сидит синклит во главе с Лесючевским. Заходит Ушаков и что-то держит в руках.

— Кто вы такой? Уходите!

— Нет, не уйду! Я таблетки Глезеру принес, чтобы он принял. А то вы его спровоцируете, он вас ударит, а вы его посадите.

— Вы очень эмоциональный человек.

— Будешь эмоциональным, когда два года мурыжат.

А меня ведь вербовать хотели. Гэбистам была очень удобна моя квартира, где иностранцы, диссиденты, художники, поэты. Лесючевский говорит:

— Писали на Западе о том, что вас лишили работы? Писали. А в фельетоне о вас тоже писали. Писали. А будут писать, что вашу жену выгнали с работы? Пусть пишут. А что потом? А потом вы идете в «Литературную газету» и пишете опровержение, что вас уволили по сокращению штатов. А мы выпустим книгу Заура Болквадзе.

— Но вы же рассыпали набор!

— Ничего мы не рассыпали.

— Вы знаете, я не могу так сделать. Если у вас сокращение штатов, то почему именно ее уволили? У вас в отделе СССР есть свободное место.

— Да, но она же не знает языки народов СССР.

— А кто там знает? А она через три месяца будет знать грузинский.

Он обращается к Кирьянову, завотделом народов СССР.

— Можете ее взять на работу?

— Нет.

А это человек, который бегал на вечерах в издательстве и давал подножку всем, кто танцевал современные танцы. Книжку Заура Болквадзе выпустили, несмотря на мой отказ. Но результатом было то, что в Грузии тоже выпустили книжки — раз в Москве выпустили, значит, можно, и я получил гонорары.