Идеально другие. Художники о шестидесятых

На Бульдозерной выставке я первой вышла на пустырь! Бульдозеры наступали с водой, нас разогнали, но мы были молодые, смелые и ничего не боялись. Мы ночевали у Риты, моей племянницы, — я, Витя Тупицын, Володя Немухин. Другие шли от Оскара, с Черкизовской, как Рухин. Оскар говорил Глезеру: «Саша, ты уходи отсюда! Тебе здесь делать нечего». Но сейчас Оскар скажет, что этого не говорил, — ведь Глезер все равно приперся со всеми вместе. Пришли Саша Рабин, Игорь, Римма Заневская с мужем Олегом Трипольским. Должны были участвовать Комар и Меламид, но не знаю, были они или нет, я их не видела — такая суматоха была. Я пришла вся обвешанная треножниками — должна была их раздать всем, чтобы поставить картины. Оглянулась, и первые, кого встретила, были моя сестра и ее Мишка, пропавший потом в Америке. Потом стали подходить другие, кто-то разворачивал картины, Володя Немухин со своей картинкой стоял, так и не развернул, Надя Эльская схватила мою картину, влетела на какие-то бревна, развернула ее, что-то закричала. Мне это совсем не понравилось — я не собиралась так себя вести. Это было глупое хулиганство — но в общем-то ничего особенного. Суматоха началась, когда стали всех разгонять и поливать водой, люди бежали и кричали. Когда бульдозер пошел на нас, Оскар, Сашка и Игорь вскочили на него, схватились за капот, стали что-то говорить шоферу. Впоследствии лгали, что за нож бульдозера схватился Генка, друг Кати Кропивницкой, сейчас он в Америке. Эдмонд Стивенс вскочил на подножку, залез рукой в кабину и повернул ключ зажигания, остановил бульдозер. Это Игорь видел своими глазами. Мою и Воробьева картины бросили в костер. Я выхватила свою картину, потом ее даже отреставрировала и продала. Сломан был только подрамник в пазах, сама картина не сильно пострадала. Мы пошли обратно к моей племяннице, но по пути Сашку, Надю, Оскара, Витю Тупицына и Рухина схватила милиция — не знаю, почему именно их. Потом выпустили. Мы были наивными, опасность нам была как море по колено — мы чувствовали, что ничего плохого не делаем. Нас не выставляли, мы пришли и хотели поставить свои картины — акции политической мы не устраивали. Хотя, возможно, за выставкой и стояла какая-то организация. Там нужно очень хорошо расшить нитки и посмотреть, что и как. Но этим никто серьезно не занимается, правда людям не нужна. А потом пошли другие выставки, но это имело уже политический характер, мы осмелели, вроде ничего нам не запретят.

С «бульдозерами» кончилась романтическая эпоха 60-х, дальше были Измайлово, ВДНХ, Малая Грузинская.

Через несколько дней Оскар нам объявил, что предлагают устроить открытую выставку в Измайлове, на несколько часов, с 12 до 16. Тогда мы все собирались у Оскара и все обсуждали. Однажды я иду и вижу — человек идет в плаще. Подходит и спрашивает, делая вид, что меня не знает: «Вы не знаете, где тут живет Оскар Яковлевич?» — «Я туда и иду».

— «Проводите меня!» Мы пришли, я позвала Оскара: «Пришел человек, тебя спрашивает!»

— а потом узнала, что это человек из горкома и они собираются договариваться. Я попрощалась и ушла — мне это было неинтересно, о чем я могла с ними договариваться? В следующем году было две выставки на ВДНХ — я пришла, свою картинку поставила, встретила родственников, которых не встречала 30 лет, с детства, и третья, в которой я уже умышленно не участвовала, потому что решила — раз ехать, значит, ехать. «Пчеловодство» была первой, на второй было уже много художников, даже Сапгир свою рубашку повесил. Выставка в ДК ВДНХ была нехорошим предприятием, после нее все развалилось. Ее делал Ащеулов из горкома графиков. После выставки мне предложили вступить в горком, я отказалась. Потом в горкоме хозяйничал Немухин, и много чего за его спиной говорили: Воробей всегда сетует на то, что Немухин выкинул его из списка участников. Нахлынуло много художников, молодых и разных. К лианозовцам примыкало много молодежи. На «бульдозеры» пришли уже художники совсем не лианозовцы, как и на выставку в Измайлове. Мы и не знали, что такие существуют — как группа, сидевшая в гнезде. Выставки на ВДНХ были как начало свободного творчества, их делал горком, не забывший своих участников, которые не имели к нам лично никакого отношения. Потом как-то все разрядилось, многие художники, не представлявшие никакого интереса, вошли в нашу обойму. Дробицкий стал боссом и заместителем Церетели. Но тогда были еще хорошие времена, люди были искренние, бессребреники, не было еще лажи, придуманной с какой-то целью. Кто-то специально делал политику из эстетики, я много знаю об этом, но никого не хочу упрекать.

«Бульдозеры» открыли миру иронию Комара и Меламида, а их пропагандистами в Америке стали Маргарита и Виктор Тупицыны.