Иеромонарх революции Феликс Дзержинский

На параде войск ГПУ на Красной площади. Слева направо: 3 – А. Я. Беленький, 5 – Я. Х. Петерс, 6 – П. А. Богданов, 7 – Ф. Э. Дзержинский, 8 – И. С. Уншлихт, 9 – В. А. Герсон.

20 декабря 1922 г. [РГАСПИ]

К концу лета Феликс тщательно готовит и проводит мощный Всероссийский съезд работников железнодорожного транспорта, добивается повышения им заработной платы – именно этим не в последнюю очередь надо бороться с воровством и взятками! Со всей своей страстью помогает внедрению отечественных изобретений: «У меня всё время в голове мысль о срочной необходимости иметь боевой орган введения и изыскания технических усовершенствований… Без этого мы крахнем. Это – основа нашего развития и более светлых перспектив».

И ещё один контраст бросается в глаза, когда из российской глубинки он возвращается в Москву. По этому поводу Феликс даже специально вызвал к себе исполняющего обязанности начальника экономического управления Зиновия Кацнельсона:

– Вы обращали внимание, что машины по Москве гоняют так, как будто бы мы богатейший народ с колоссальной промышленностью? Это растрачивается народное достояние. Откуда столько средств на шоферов, резину, бензин? В провинции же колоссальный недостаток средств передвижения. Между тем в столице и трамваи ходят отлично.

– Это же официальные, персональные машины, – замялся кругленький Кацнельсон, – у них разрешения наркоматов и других ведомств…

– Количество лиц, которые должны пользоваться машинами, у нас ограничено. Я вот уже отказался от персонального автомобиля. В ВЧК будут только оперативные машины. Я прошу вас провести расследование. Сколько и у каких учреждений всего машин? Их доходы и сметы… Какова средняя стоимость содержания автомобиля? Сколько в собственности у частных лиц? Посмотрите и число машин, выезжающих за город в праздники и накануне. И дайте свои соображения, как ограничить ненужные поездки. Может быть, налогами? А то наши чиновнички стали пример с нэпманов брать, жен и барышень катать за народные деньги.

Кацнельсон уже собрался идти, но получил и ещё одно задание:

– И вот, кстати, о нэпманах. Надо бы вам составить секретный список наших богачей-триллионеров – кто? на чем нажился? какие дела ведёт? И ещё поставить разведку в злачных местах – кто там бросает бешеные деньги и откуда их берёт? Есть ведь и те, кто не только своим умением, но и казнокрадством и обманом перекачивают из кармана государства в свой громадные богатства. Об этом мы должны знать!

Тем временем состояние Ленина несколько стабилизировалось. Он пошёл на поправку. Начал знакомиться с наиболее важными документами, диктовать свои записки по нескольку минут в день. Хотя посетителей к нему по-прежнему не пускали, через Крупскую или Фотиеву ближний круг всё же выяснял некоторые ленинские мнения, а к концу лета уже и пытался получить поддержку той или иной своей позиции. Конечно, и Троцкий, и Сталин, и Каменев, и Бухарин волей-неволей задумывались о будущем, возможном будущем без вождя, и аккуратно улучшали стартовые позиции.

Но к середине июля Ленин в Горках постепенно приступает к работе. Сам откровенно радуется, что его «почерк снова стал человеческим». И почти сразу же выражает недовольство Сталину тем, что операция по высылке инакомыслящих интеллигентов ещё не закончена: «…надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистим Россию надолго. Арестовывать без объявления мотивов. Выезжайте, господа».

Идут новые указания, возражения и предложения по вопросам, которые обсуждались без него. Начинаются регулярные встречи с соратниками.

Дзержинского он вызвал к себе 4 сентября и опять завел разговор о высылке за границу активной антисоветской интеллигенции: «Неуклонно и меньшевиков в первую очередь!» Хотя всё идет своим чередом – списки уже утверждены Политбюро и ВЦИК, решаются вопросы финансирования, а Уншлихт с августа посылает в Горки регулярные сводки о ходе высылки. Феликс предлагает подключить и Менжинского к этой работе: «Сведения должны проверяться с разных сторон, так, чтобы наше заключение было безошибочно и бесповоротно».

Пока Ленин отсутствовал, Дзержинский добился разрешения Политбюро создать свою комиссию и вносить изменения в списки. Исключили опытных специалистов народного хозяйства Куколевского и Юровского. Отложили высылку писателя Замятина, экономиста Кондратьева, профессоров Артоболевского, Огановского, Чарнолусского, Десницкого-Строева и некоторых других. Историка, бывшего товарища министра почты и телеграфа Рожкова, прошедшего тот же Александровский централ, что и Феликс, на высылке которого настаивали Ленин и Зиновьев, отправили в Псков.

Но вождь, несмотря на продолжавшие мучить его головные боли, настойчиво и придирчиво взял процесс под личный контроль. Уншлихт докладывает Дзержинскому о полученной ленинской записке: «Будьте любезны распорядиться: вернуть мне все приложенные бумаги с заметками, кто выслан, кто сидит, кто (и почему) избавлен от высылки?»