Иеромонарх революции Феликс Дзержинский

– Там это дело хорошо и давно поставлено. Причем значительно гуманнее, чем в древности, – тут он снова продемонстрировал свою широкую улыбку. – Ведь, если верить Геродоту, древние скифы тщательно оберегали секрет изготовления кумыса. Желаешь заняться этим, месить кобылье молоко в деревянной кадке – никто не против, но будь готов, что глаза тебе предварительно выколют.

Но их зрячие наследники меж тем первую, заметьте, первую в мире кумысолечебницу открыли больше полувека назад в сельце Богдановка Самарской губернии. И почти тут же аналогичные появились у соседей – в Уфимской и Оренбургской… Эффект, скажу я вам, действительно потрясающий! Это ведь не только кумыс, но и степь, воздух! Вам можно позавидовать. Бледность вашу кумыс быстро смоет. Румяный назад поедете. Знаете, как Аксаков, тоже любитель кумыса, это описал? «Весною, как только черноземная степь покроется свежей, ароматной, сочной растительностью, а кобылицы, отощавшие за зиму, нагуляют жир, во всех кошарах начинается приготовление кумыса. И все, кто может пить, от грудного младенца до дряхлого старика, пьют целительный, благодатный, богатырский напиток…»

«Вот оно, классическое гимназическое образование, – усмехнулся про себя Феликс, – агроном цитирует и Геродота, и Аксакова, размышляет о кумысе и власти, читает в дороге Надсона (он уже успел заметить надпись на томике соседа)».

Но прочувственно и смачно произнеся последнюю фразу, Василий вдруг как-то помрачнел и добавил:

– Правда, вот что вы застанете там нынче – это вопрос… Я слышал, что многие прежние хозяева лечебниц уже продали их и уезжают вместе с докторами…

– Отчего же так?

– Боятся, – односложно ответил Беклемишев, вздохнул и отвернулся к окну, за которым нескончаемой чередой бежали вдогонку за поездом берёзы, будто на смотринах хвастаясь своей яркой свежей листвой.

– Чего боятся?

– Да приблизительно того, что я наблюдаю у себя под Пензой. У нас одними из первых созвали губернский крестьянский съезд, постановили конфисковать помещичьи земли, а весь инвентарь передать в общественное пользование.

– Ну так что ж тут плохого? Разве они не имеют на это право?

Дзержинский, не чувствуя сил говорить самому, с удовольствием слушал и потому решил расшевелить вдруг переставшего быть словоохотливым собеседника. Ему интересно было выяснить из первых уст у него, агронома-практика, что творится ныне на селе, на земле. Причем то, что ни из Петрограда, ни из Москвы не разглядеть. А то на конференциях и съездах кто только не выступает от имени крестьянства.

– Да нет, почему же? – качнул русой головой Василий. – Вполне имеют. Я хоть и дворянин, но не помещик. Да и где они, помещики? Тех-то, описанных Тургеневым и даже Гоголем, вовсе не сохранилось. Всё в залоге да аренде. Мне от отца остался дом с флигельком и сад. И библиотека, которую три поколения Беклемишевых собирали. Вот этот сад, куда я в детстве выпрыгивал прямо из окна, который что-то ласково шептал мне по ночам, собственно, и сделал меня агрономом.

Но я о другом. Революция… Перераспределение собственности… Каждому по труду… Я вовсе не против! Земля, скот, инвентарь принадлежат крестьянам. Большевики им это на губернском съезде четко разъяснили. А вот про усадьбы, видимо, забыли. Или решили, что весь этот ампир, классицизм да барокко – теперь одна морока, наследие чуждого режима… Вот и горят по ночам особняки, вместе с барскими книжками да масляными картинками на стенах… Ну мебелишку ту ещё растаскивают по избам, рамы как-никак золоченые, кое-что ещё годное на растопку прихватывают…

– Об этом писал ещё Мицкевич, – грустно заметил Феликс и процитировал:

А ты, земной артист!.. Что все твои творенья,Картины, мраморы, глаголы, песнопенья?

И жалуешься ты, что дольняя толпаДля пониманья чувств и дел твоих тупа!

– Знаете, я не против революции, справедливости, равенства людей и в студенческих протестах в Питере тоже участвовал, – продолжил Беклемишев. – Хотя, признаюсь, ни в одну партию и не вступал. Царь отрекся, и что? Вот Временное правительство только что прислало к нам заказ на изготовление лаптей для армии с пометкой «в неограниченном количестве». Про них народ ведь как говорит – сидел в Петербурге один самодержец, а сейчас двенадцать! Никто их не слушает. Но такая вольница может далеко зайти, очень далеко. Просто погубит Россию…

Тут Василий взглянул прямо в глаза собеседнику и четко, твердо и убежденно произнес: