Илимская Атлантида. Собрание сочинений

– Не приставай, я не знаю, как он сочинял. Но, судя по его черновикам, можно представить, как он ответственно работал. Вдохновение приходило к Пушкину обыкновенно с наступлением осени, о чем сам он не раз упоминает в письмах и в стихах. Его современник, дипломат, мемуарист Николай Михайлович Смирнов рассказывал по этому поводу. Дай-ка вспомню: «Осенью он удалялся на два или три месяца в деревню, чтобы писать и не быть развлекаемым. В деревне он вел всегда одинаковую жизнь; весь день проводил в постели с карандашом в руках, занимался иногда 12 часов, поутру освежался холодною ванною; перед обедом, несмотря на непогоду, скакал несколько верст верхом, и когда уставшая под вечер голова требовала отдыха, он играл один на один на бильярде или призывал с рассказами свою старую няню», – на память процитировал отрывок воспоминаний Рецептер. И продолжил разговор то ли со мной, то ли с собой.

– Творческий процесс всегда интимней, он непредсказуемый. По сведениям Дмитрия Сергеева-Ремизова, составленным по воспоминаниям Мошина, можно представить, как Пушкин летом устроил себе кабинет в «бане» и там работал. Когда Пушкин в этой «бане» запирался, слуга не впускал туда никого, ни по какому поводу: никто не смел беспокоить поэта. В эту баню Александр Сергеевич удалялся часто совершенно неожиданно для лиц, с которыми он только что беседовал. В барском доме было однажды вечером много гостей: Пушкин с кем-то крупно поговорил, был очень раздражен и вдруг исчез из общества. Кто-то, зная привычки поэта, полюбопытствовал, что он делает, и подкрался к освещенному окну бани. И вот, что он увидел: поэт находился в крайнем волнении, он быстро шагал из угла в угол, хватался руками за голову; подходил к зеркалу, висевшему на стене, и жестикулировал перед зеркалом, сжимая кулаки. Потом вдруг садился к письменному столу, писал несколько минут. Вдруг вскакивал, опять шагал из угла в угол, и опять размахивал руками и хватался за голову.

Рецептер усмехнулся и продолжил:

– Многие, наверное, хотели бы оказаться на месте того, кто, подглядывая за Пушкиным, надеялся приблизиться к разгадке его творческого процесса, почувствовать, как рождаются гениальные стихи. Но это недостижимо. Да и не надо. Одно могу сказать по собственному опыту, в этот момент человеком управляет потусторонняя сила, которая и называется вдохновением. Бежать записывать нужно срочно, чтобы не потерять это состояние. И обязательно продолжить. Потому что эта сила дает только толчок, импульс, а все остальное зависит от личного дарования поэта.

– У тебя, Володя, есть такая «баня»?

Приятель вздохнул и улыбнулся проникновенной улыбкой библейского мудреца.

– Нет, Михаил, у меня такой «бани» нет. Но дело ведь не в месте, как я сказал, а в таланте, в природной одаренности. А Пушкин, без сомнения, гений. Он писал всегда быстро, на одном дыхании. Так написал он почти без остановки «Графа Нулина» и «Медного всадника».

– Ты так рассказываешь, Володя, словно сидел у локтя Пушкина, когда тот писал.

– О чем ты говоришь, Михаил. Много у него было друзей, которые видели, как он работал. Я столько прочитал литературы о Пушкине, черновики его работ рассматривал, достаточно воспоминаний о нем и различных материалов, которые еще до сих пор не опубликованы. Мною написаны книги, статьи в журналах. Конечно, мне многое известно, но не фактами, а любовью определяется моя привязанность к Пушкину, с которым я неразлучен во все времена своей жизни. Наверное, эта любовь к великому поэту досталась мне в наследство от Анны Ахматовой, – сказал Рецептер и загрустил.

Мы шли по центральной аллее Таврического сада, вдыхая сложный, насыщенный осенний аромат цветов, нежившихся на клумбах, в нем уже чувствовались нотки духа увядания, грядущей зимы, близкого успения природы. Но это не пугало, а, наоборот, заставляло душу ликовать и трепетать от неясных обнадеживающих чувств.

Песок на дорожке поскрипывал, как морозный снег. Разговор прекратился, казалось, наговорились вдоволь. Может, и не вдоволь, но по сути темы было сказано много, в душе сказанное превратилось в смысловой сгусток, который хотелось донести до дома в цельности, не расплескать, не разбавить ненужными словами.

На Фурштатской у Дворца бракосочетания мы с Рецептером обошли шумную веселую компанию. Заразившись молодежной радостью, Рецептер неожиданно предложил.

– Михаил, давай зайдем ко мне и выпьем по бокалу вина.

– Я не против вина, Володя, но тут кафе в каждом доме.

– Я устал, хочу домой. Пойдем, не противься.

– А Ирина?

– Она только рада будет.

– А глинтвейна у тебя нет?

– Чего?

– Вина, которое любил пить Пушкин.

– Придумал же. Чего это тебе в голову пришло?

– Почему-то запомнил с юности, что Пушкин делал глинтвейн.

– Делал, но я не делаю. Наверное, он мерз, ведь в те времена топили плохо, экономили. А глинтвейн – напиток согревающий. Но у меня есть коньяк, если ты хочешь что-то покрепче.

– Нет, Володя, кроме красного сухого вина мне ничего не надо.

– Вот и хорошо. Договорились.

Я опрометчиво согласился, потом подумал и заколебался в своем решении.