Император, бог и дьявол: Фридрих II Гогенштауфен в истории и сказаниях

Времена немецкого рыцарства столь упорно прославлялись романтиками, что сами слова «феодальный» и «рыцарский» даже сегодня употребляются в значениях «великосветский, шикарный» и «вежливый, деликатный». Мы не можем сопротивляться прекрасному слогу миннезингеров, в особенности, если это такой великий стихотворец, как Вальтер фон дер Фогельвайде, который наряду с песнями «низкой любви» писал песни «любви высокой», где важную роль играл литературный вымысел. «Под липами на лугу двоих нас что-то полонило». И в наши дни влюбленные встречаются так же. Однако социально несвободный певец был обязан положить к ногам «прекрасной дамы» более высокого происхождения свое почтение и тоску. Но и он с гордостью именовал себя господином, если был удостоен посвящения в рыцари и принадлежал к тому же ордену, что и император.

Рыцарь должен был всегда почитать и защищать церковь, отдавать долг чести своему сюзерену, быть послушным, не затевать неправедные споры, защищать вдов и сирот. Пропасть между идеалом и реальностью в этике рыцарства была еще больше, чем в миннезанге (на этом поприще подвизались феодалы всех рангов). В уже цитированных в предисловии записках «О распаде феодализма и возвышении буржуазии» Фридрих Энгельс с позиции исторического материализма писал о средних веках, как о «том долгом периоде времени, где разбой был единственным приемлемым источником доходов для свободного человека; к тому же бесконечно длящийся ряд измен, заговоров, коварств и всевозможных подлостей, который скрывается за поэтическим понятием рыцарства, этим мнимым оплотом чести и верности». Хорошим примером литературной отделки может послужить текст известного романа в стихах «Тристан и Изольда», принадлежащего перу выдающегося эпика того времени Готфрида Страсбургского. В этом произведении понятия «честь» и «верность» очевидно сделались пустыми клише и эксплуатируются с поражающим нас пристрастием.

Когда Вольфраму фон Эшенбаху, современнику Вальтера, необходима была короткая формула для определения его статуса, служившего предметом гордости во всем его творчестве, он сказал, что с рыцарями дело всегда обстоит следующим образом: если им повстречается крестьянин, он пожалеет об этой встрече и горько поплатится. Этим замечанием ограничиваются познания поэта, принадлежащего к низшему служилому дворянству, о крестьянах, чьими трудами он жил. Этим же он одновременно осветил глубочайший классовый антагонизм феодального общества между дворянством и крепостными крестьянами. Социальное разделение в сословном государстве считалось данным от Бога и неизменным. Лишь некоторых из дворян, современников Вальтера фон дер Фогельвайде, мог задеть за душу его призыв:

Dich heizet vater maneger vil:swer min ze bruoder niht enwil,der spricht diu starken wort uz krankem sinne....Wer kan den herren von dem knehte scheiden,swa er ir gebeine blozez funde...?

На Слове Божьем покоился не только социальный строй, но и вся картина мира. Часто мы встречаем в поэзии персонифицированную «Госпожу Землю». Она предстает как соблазнительная блудница, которая хочет отвлечь людей от единственно значимого в жизни, от забот о вечном блаженстве. Нужно быть как можно меньше связанным с нею: как в мирском стремлении к счастью, так и в области естественнонаучных опытов. Библия была основным – если не единственным – источником научного знания. Все, что противоречило ей, нещадно подавлялось. Например, учение греческих философов и естествоиспытателей о том, что Земля имеет форму шара, истреблялось со всей возможной жестокостью. В 12 веке еще не оспаривалось представление о мире Козьмы Индикоплеустеса («путешественника в Индию»), который в 535 году писал в своей «Христианской топографии вселенной»: «Мы повторим за пророком Исайей, что форма неба, которое обтягивает мир, похожа на свод; мы согласимся с Иовом, что небо соединяется с землей; мы разделим мнение Моисея, что Земля больше в длину, чем в ширину.» Земля не могла быть шаром, так как в этом случае антиподы должны были бы ходить к верху ногами.