Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

«Мы начали останавливать у себя образование, стеснять мысль, преследовать ум, унижать дух, убивать слово, уничтожать гласность, гасить свет, распространять тьму, покровительствовать невежеству, – писал Михаил Погодин. – Государь, очарованный блестящими отчетами, не имеет верного понятия о настоящем положении России. Став на высоту недосягаемую, он не имеет средств ничего слышать: никакая правда до него достигнуть не смеет, да и не может; все пути выражения мыслей закрыты, нет ни гласности, ни общественного мнения, ни апелляции, ни протеста, ни контроля… О народе, который трудится, проливает кровь, несет все тягости, страдает… ни у кого и мысли нет. Народ как будто не существует нравственно, известный только по ведомостям казенной палаты».

Сдавало железное здоровье, что заставило далеко не старого мужчину подумать о вечном. Свое духовное завещание Николай составил еще 4 мая 1844 года. В нем сначала говорилось о том, как распределить имущество между членами царской семьи: дворцы, дачи, деревни, сапоги, шинели, табакерки, столы, кровати и др. Весь карманный капитал денег он делил между тремя дочерьми. Специально подчеркнул, чтобы не забыли пенсию кучеру Якову; комнатной прислуге, лейб-медикам Арендту, Маркусу, Мандту, Рейнгольдту.

«С моего детства два лица были мне друзьями и товарищами, дружба их ко мне никогда не изменялась, генерал-адъютанта Эдуарда (Адлерберга, – Авт.) я любил как родного брата, сестра его Юлия добрая, обоим им прошу назначить в мою память пенсию сверх получаемых еще по 15 000 рублей серебром… Благодарю графа Чернышева, князя Меншикова, графа Нессельроде, графа Канкрина, графа Блудова, господина Киселева, тех, кого мог неумышленно огорчить, меня прошу простить».

В его смерти есть что-то от кумира Петра Великого. Тот тоже простудился, спасая матросов зимой. Николай 27 января 1855 года заболел гриппом, но вопреки советам врачей выехал в экзерциргауз для осмотра маршевых батальонов Измайловского и Егерского полков, в легком мундире (как сам предписывал в рескриптах о форме), в мороз минус 22 градуса. Вернулся во дворец, задыхаясь от кашля, уже с пневмонией.

Однако на следующий день вновь поехал инспектировать батальоны Семеновского и лейб-гвардии саперного резервного полубатальона. Не потому, что был такой самодур, – время тревожное, англичане под Кронштадтом, запросто столица могла стать ареной боевых действий. После смотра ему стало еще хуже. С 11 февраля слег в постель. Почувствовал, что дело идет к концу. Необходимо было раздавать «последние долги». Позвал цесаревича. «Вот так, Сашка, сдаю тебе мою команду, но, к сожалению, не в том порядке, как желал. Оставляю тебе много трудов и забот… Ежели мне не удалось достигнуть успеха, то это не от недостатка желания и воли, а от недостатка средств. Во всю мою жизнь я имел только одно желание – это покончить со всем жестоким и тягостным, что я должен был сделать для счастья моей страны, чтобы тебе оставить царствование легкое». Завещал, как святую волю: «Вот тебе мой отчет по дипломатической части – дай Бог, чтобы удалось мне тебе сдать Россию такой, какой я стремился ее поставить, сильной, самостоятельной и добродеющей: нам добро, никому – зло». Александр залился слезами, едва увели.

17 февраля лейб-медики, посовещавшись, решили, что государь безнадежен. Кашлял надрывно, сухо, пугая караульных. Рядом рыдала Александра Федоровна (верная Нелидова украдкой прибегала вся в слезах, ее заметили, пустили беспрекословно). Николай очнулся от забытья: «Ты плачешь?» У лейб-медика Мартына Мандта (царь спрятал его от холерного бунта в Зимнем дворце, чуть не убили в разъяренной толпе) спросил: «Скажите, что же, умираю ли я?» Тот знал, что государь не терпит вранья, попросту кивнул. «Что вы нашли во мне своим стетоскопом? каверны?». – «Нет, – ответил, – но начало паралича в легких». – «И у вас достало духу объявить мне мой смертный приговор?» – «О да». – Мандт едва сам не потерял сознание. Император подал ему руку: «Благодарю!» Сказал ПРАВДУ, не побоялся.

Потом врач писал: «Я никогда еще не видел ничего хоть сколько-нибудь похожего на такую смерть; я даже не считал возможным, чтоб сознание в точности исполненного долга, соединенное с непоколебимой твердостью воли, могло до такой степени господствовать над той роковой минутой, когда душа освобождается от своей земной оболочки».

Позвал императрицу, надо продиктовать последние телеграммы прощания.

«А со мной?» – Она едва не закричала. «И с тобою…»

Спросил у Мандта: «Скоро ли вы дадите мне отставку? Скоро ли все будет кончено?» – «Не так еще скоро, государь». – «Не лишусь ли я памяти?» – «О, нет… Пока вы здесь».