Император Николай I и его эпоха. Донкихот самодержавия

Время шло. Прибывший на Сенатскую площадь Милорадович мялся. Никто не мог упрекнуть в трусости блистательного генерала, любимца Суворова, прошедшего с ним итальянский и швейцарский походы (возглавлял авангард), насмерть стоявшего при Бородино на правом фланге 1-й армии, во главе русских войск преследовавшего отступавших французов (56 лет, из которых 37 в многочисленных войнах, грудь в орденах, золотые шпаги за храбрость). Но здесь было, во-первых, крушение всех его надежд на обеспеченную и безбедную старость (гвардейский бунт в столице, где он генерал-губернатор, априори ставил жирный крест на его карьере), во-вторых, русское каре, не вражеское. Офицеры, отцов которых он водил в атаки, солдаты, сами в этих атаках грудью его прикрывавшие. Гордость России – ее гвардия.

Он смущенно обратился к командующему конногвардейцами генерал-адъютанту Алексею Орлову: «Пойдемте вместе поговорим с бунтовщиками». Граф (в боях с 1805-го до взятия Парижа) благоразумно отказался – у самого младший брат генерал-майор Михаил Орлов (также герой Отечественной войны) среди декабристов. Да и глупо просто так подставлять лоб под вполне реальную пулю. Тем более когда еще не подошел весь твой полк. «Я оттуда, последуйте моему совету, граф, не ходите. Тем людям необходимо совершить преступление. Не следует давать им повода».

Пылкий серб Милорадович вспыхнул: «Что это за генерал-губернатор, который не может пролить свою кровь, когда он должен ее пролить…» Он уже чувствовал себя обманутым со всех сторон и обреченным.

Кинулся его адъютант, подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка Александр Башуцкий, умоляя подождать подхода конногвардейцев (в полку хватало сторонников заговорщиков, они, как могли, саботировали выход из казарм). Граф просто взорвался: «Я ждал двадцать три минуты и не жду более! Дайте мне лошадь». Добавил зло, уже по-гвардейски, обращаясь к Орлову: «Я не хочу вашего, мать-перемать, полка! Да я и не хочу, чтоб этот день был запятнан кровью… я кончу один это дело!» Кликнул Башуцкого и помчался навстречу своей смерти. Он шел ва-банк: либо ликвидирует то, что сам же соорудил желанием быть «делателем королей», либо погибнет с честью.

Было 12.30. В каре напряглись. Любовь солдат к популярному генералу была общеизвестной (Милорадович тоже об этом знал, на что и рассчитывал), он мог серьезно поколебать замерзшие умы гвардейцев. Медленно проплывая на лошади сквозь оцепление московцев, Милорадович, грудь колесом, ордена навыкат, вопрошал: «Солдаты! Солдаты! Кто из вас был со мной под Кульмом, Люценом, Бауценом?» Каре безмолвствовало. Это были солдаты новых рекрутских наборов, в Наполеоновских войнах не участвовавшие и благоговевшие перед овеянным славой генералом. Участвовали некоторые офицеры, которые угрюмо молчали внутри каре. Момент был критический, обе стороны это понимали.

К генералу подскочил князь Оболенский, обходящий с патрулем каре со стороны Зимнего дворца. «Ваше сиятельство, извольте отъехать и оставить в покое солдат, которые делают свою обязанность». Милорадович лишь встряхнул кудрями: «Почему ж мне не говорить с солдатами?» Ну, не стаскивать же героя из седла. Князь вырвал у ближайшего гвардейца ружье и попытался кольнуть лошадь штыком. В этот момент из-за спин солдат к генералу уже тянулась рука Каховского. С заряженным пистолетом. Грянул выстрел. Испуганная лошадь дернулась, и штык Оболенского скользнул не в ее круп, а в бок Милорадовичу. Как копье римского легионера Лонгина в бок Спасителя.

Весь фас каре ахнул и… дружно пальнул. Не прицельно, просто в воздух, убивая в себе страх. Легендарный генерал, более чем в пятидесяти сражениях не получивший ни царапины, сползал с лошади на руки трясущемуся Башуцкому. Генерал был тяжел. Адъютант что-то проорал в толпу обомлевших зевак, из которой выскочили четверо каких-то людей и помогли ему тащить раненого. Очень хотелось бы посмотреть им в глаза (Башуцкий не запомнил их) – пока несли, у Милорадовича успели стащить ордена. Отнесли неподалеку в конногвардейские казармы. Врачи, извлекая из легких пулю, показали ее умирающему, который простонал: «О, слава Богу! Это пуля не солдатская! Теперь я совершенно счастлив!»

Николай с преображенцами только подходил к площади, когда флигель-адъютант полковник князь Андрей Голицын сообщил ему о том, что Милорадович смертельно ранен. Государь слышал выстрел, смертельно побледнел, но не остановился и дошел до угла Вознесенской улицы. Навстречу ему шел офицер Нижегородского драгунского полка с вызывающей у Николая резкое раздражение черной повязкой на голове, как у разжалованного пирата. То был «отважный кавказец» Якубович, который всех уверял, что лично пристрелит самодержца, дайте только возможность. Возможность шла ему навстречу, не прячась.

Николай пишет: «Огромные черные глаза и усы и вся наружность имели что-то особенно отвратительное. Подозвав его к себе, узнал, что он Якубовский, но, не знав, с какой целью он тут был, спросил его, чего он желает. На сие он мне дерзко сказал: