Император Святой Руси

Выводы В. Н. Татищева о генезисе Степенной книги (вероятно, на них повлияли предположительные замечания в диссертации Г.‑З. Байера) и о какой-либо роли князя М. Л. Глинского в ее составлении позднее не подтвердились, но они были необходимы исследователю, чтобы представить причины ошибок в историческом памятнике, служившем почти два столетия главным пособием по русской истории. Аргументов о причастности иностранцев к Прусской легенде в «Истории Российской» нет, но происхождение Пруса из европейских хроник В. Н. Татищев осмыслил интуитивно, испытывая необходимость в критике иностранных суждений о России[757]. Прежде всего В. Н. Татищев обнаружил в поздних версиях сказания, восходящего к «Великопольской хронике» XIV в., о трех эпонимических предках славянских народов Чехе, Лехе и Русе добавление четвертого – Пруса. Этой басне автор справедливо уделяет внимание только в одном ряду с польско-литовскими «баснями»[758]. Разыскал исследователь и рассуждение М. Стрыйковского, в котором хронист сопоставляет свидетельства русских хроник («кроник руских») о происхождении трех первых князей от «цесарей римских» со сказанием о Палемоне («Пелемон» или «Полемон») из Вагрии и контаминирует обе легенды с преимуществом для Палемона, превращая его в предка русских князей. Именно эту версию, не зная об опровержении историчности Пруса в «Хронике» Стрыйковского, В. Н. Татищев называет «явной басней»[759].

Опровергая «сию явную басню» об именовании прусов «варягами» (которого, как указывает В. Н. Татищев, нет ни в самоназвании, ни в русских источниках), ученый на полях «Истории Российской» тут же обозначает причастность этой версии к Прусской легенде:

Рюрик из ПрусОт Августа императора[760].

И лишь затем он раскрывает убийственный аргумент ex silentio, доказывающий недостоверность Степенной книги. Абсурдность Прусской легенды была настолько очевидна ученому, знакомому с корпусом древнерусских источников, что он отказывал себе в самой мысли о том, что такую глупость мог придумать русский человек в XV или XVI в. Взамен автор придумал ничем не подтвержденное, в свою очередь, предположение об участии князя В. Л. Глинского и С. Герберштейна в посредничестве для ее внедрения в русскую книжность:

У нас же ни в каких старых крониках сего, чтоб род Рюриков от прусов и от цесарей римских пошел, нет; а только известно то. что оную скаску, от цесаря Августа произшествие, несмотря на то, что от него, ни от брата никакого отродия, ни по женскому от Нерона, не осталось. Перво Глинский, слыша оные басни в Литве, привнес, Герберштейн утвердил, а Макарий митрополит первый в своей летописи, власно как Астрахань Тмутораканью, без всякого от древних доказательства за истинну приняв, положил; но обе оные басни доводне отвергаются[761].

Гипотеза В. Н. Татищева выполняла сразу три функции, даже если третья из них выросла из первых двух неосознанно для автора. Первая заключалась в переносе басней о происхождении Рюриковичей с русской почвы за границу – в Великое княжество Литовское и Священную Римскую империю. Ниже в своей «Истории» автор добавит к этим «истокам» еще и дискуссию с Матфеем Преторием, смешавшим в своей «Deliciae Prussicae oder Preussische Schaubühne» (1‑е изд. – 1725 г.) славян с пруссами[762], и рассуждения о сходных баснях, расцветших на европейских почвах. Вторая – в резком, антиклерикальном по направленности выпаде в адрес митрополита Макария и книжников его круга. Наконец, ниспровержение мифа звучало настолько близко к европейской контрпропаганде XVI в., что позволяло аргумент, созданный европейскими интеллектуалами, обратить против них самих. Сразу после этой критики в «Истории Российской» развита «финская» гипотеза родословия Рюриковичей, с которой будет спорить в «Истории Государства Российского» еще Н. М. Карамзин. Внутренние разногласия были возможны в стане российских историков, но их все больше объединяла ненависть к чужеземным коллегам.