Император Святой Руси

Представляется, дело было таким образом, что в то время из тех же вагров или варягов и вандалитов в своем славянском народе Русь выбрала себе князей и вручила им управление над Русским государством[772].

Заметим, что один из основоположников «норманнской» теории образования Русского государства Готлиб-Зигфрид Байер видел свою задачу в том, чтобы опровергнуть домыслы Герберштейна[773]. При этом варяжскую династию Рюрика и его потомков ни Герберштейн, ни Стрыйковский славянской не считали. Со ссылкой на московские источники последний доказывал ее римское происхождение. За ссылками на претензии «нынешнего Ивана Васильевича» (то есть Ивана Грозного) таилась распространенная в Москве в XVI в. идея о происхождении Рюрика от императора Августа или его мифического брата Пруса. Против последней версии Стрыйковский будет горячо бороться в «Хронике», но уже после того, как польско-литовская дипломатия выступит против нее во всеуслышание в 1578–1579 гг. До этого идея римского происхождения вовсе не резала слух польским авторам и звучала в духе сходных легенд – например, о мифическом предке литвинов римском князе Палемоне или Публии Либоне. Таким образом, у Стрыйковского еще нет представления о том, что Рюрик был славянин, но уже есть созданный в его время и при его участии вымысел о том, что славянами (вандалами) были варяги.

Дальнейшее развитие доктрины – результат гипертрофированного культа М. В. Ломоносова в российской и, прежде всего, советской исторической науке[774]. Этот культ имел прозрачные идеологические истоки и повлек за собой принятие множественных конвенций, которые далеки от науки о древности уже потому, что опираются на преемственность идей Герберштейна-Стрыйковского и Ломоносова. Каждый из них стремился навязать определенный ход мысли, не имея на то указаний в источниках, но руководствуясь своими доктринальными предчувствиями. Однако если имперский дипломат и польские хронисты XVI в. «договорились» до руссо-славянства варягов, то Ломоносов этим не ограничился. Его противниками были влиятельные «немецкие академики», которым ученый противостоял, не предпринимая при этом разысканий новых источников, а концентрируясь на выводах самих же «немцев» о норманнских или шведских истоках русской государственности. «Возражениями на диссертацию Миллера» (1749 г.) и последующими диспутами по диссертации Герхарда Фридриха Миллера (Мюллера) «De origine gentis russicae» (в переводе XVIII в. – «Происхождение народа и имени российского») была открыта череда взаимных обвинений, ненаучных и околонаучных «избиений младенцев» и «чисток»[775].

По мнению М. Б. Свердлова, провал диссертации Г.‑Ф. Миллера связан со смелостью его суждений и их несоответствием этикету публичного собрания Академии наук:

Все участники обсуждения должны были следовать императорской идеологической политике. К тому же во время обсуждения «речей» участников торжественного собрания, вероятно, все более очевидным становилось значение смены императорских фаворитов, вследствие чего для президента Академии и его помощников ошибка была недопустима[776].

Главной мишенью Миллера был «Синопсис», в котором Прусская легенда получила особое преломление, но служила частью конструкции, опиравшейся на гипотезы М. Стрыйковского. Согласно М. В. Ломоносову, основную идею своей диссертации Г.‑Ф. Миллер украл у Г.‑З. Байера, а цель диссертанта ограничивалась тем, чтобы доказать исконную бедность и подлость «народа российского». Подобные реприманды были направлены, конечно, не на достижение научной истины. М. В. Ломоносов перевел научный диалог в борьбу за национальное достоинство. При этом укор в нарушении авторского права бросал тень на академизм оппонента.