Император Святой Руси

В рассуждении А. А. Виниуса в 1673 г. об английской форме правления схема смешанного правления в духе «Политики» Аристотеля предстает как вполне усвоенная русским дипломатом. Монарх единовластен, но без парламента «не может в великих делах никакого совершенства учинить». Парламент, или сейм, делится на верхний и нижний дома и обеспечивает единство монархической формы правления с аристократической и демократической[1493]. Конструкция «совершенство учинить» характеризует возможность завершить дело, а не определяет качество принятых решений. В Москве неспособность Карла II без постановления парламента принимать какие-либо решения в управлении страной означала только недопустимую неполноценность монархической власти.

Сыновья царя Алексея Михайловича от двух браков воспитывались в несходных условиях, и для России XVII в. личные предпочтения царя накладывали определенный отпечаток на всю страну. Воспитанник Симеона Полоцкого, выросший на русском и иезуитском круге чтения, и муж – в первом браке – царицы Евфимии (Агафьи) Семеновны (Грушецкой), польской шляхтянки, царь Федор Алексеевич проявлял симпатию к Речи Посполитой и провел ряд реформ, в которых копировал польские и европейские формы. Царь Петр Алексеевич был научен далеким от европейских трендов Никитой Зотовым, однако хорошо для своего времени разбирался в политических устройствах и, как и его отец и брат, видел в республике особый тип, отличный от монархического правления, проявляя осведомленность в аристотелевской доктрине. Несмотря на хорошую образованность обоих правителей (как и их брата Ивана и фактической правительницы в 1682–1689 гг. царевны Софьи Алексеевны), республиканские тенденции прежних лет получили разнонаправленное развитие сначала при царе Федоре и Софье, затем при царях Петре и Иване Алексеевичах.

Как отметили К. Д. Бугров и М. А. Киселев, для современников непростая задача заключалась просто в том, чтобы подобрать для республиканского тезауруса удачные соответствия. Ф. П. Поликарпов-Орлов в «Треязычном лексиконе» 1704 г. из ряда уже известных в XVII – начале XVIII в. вариантов для лат. res publica и греч. πολιτία выбрал тот, который сближался с вариантами Ф. И. Карпова почти двухсотлетней давности и непосредственно по источникам Поликарпова – за «Лексиконом словено-латинским» Епифания Славинецкого: «народное жителство» (ср. у Епифания: «народное житие» для res publica, communitas)[1494].

Источники заимствования не оставляли сомнений, что республиканская лексика, как и гражданская доктрина Симеона Полоцкого, в российском кругозоре рубежа XVII–XVIII вв. восходила через полоцкую языковую среду Симеона и благодаря могилянским источникам Епифания к культурным реалиям Речи Посполитой.

Осмыслению тех двух поворотов, которые сопровождали проникновение этих реалий в московскую и санкт-петербургскую интеллектуальную жизнь, сопутствует и отчасти препятствует дискуссия о значении Петровских реформ. Их прочтение в режиме знаковой революции, охватившей российскую культуру, не должно затемнять направленность культурно-политических процессов. В правление царя Федора Алексеевича, во многом по его личной инициативе, Россия превращалась в шляхетскую республику, в которой, как в первые годы Смуты, были уничтожены помехи для польского образца – запрещено местничество, учрежден в форме Бархатной книги единый гербовник шляхты, поощрялись генеалогические вымыслы о европейском и особенно польском происхождении российских дворянских родов, проведена была подворная перепись по образцу Речи Посполитой. Российское шляхетство не успело окрепнуть, как царь Федор умер, а полонофилам из его советников, прежде всего князю В. В. Голицыну и его подопечным, сотруднику Симеона Полоцкого Сильвестру Медведеву, был нанесен сокрушительный удар событиями 1689 г. Российское шляхетство так и не обрело структурного единства с польским, несмотря на то что основные положения дворянской реформы царя Федора Алексеевича сохранили силу и после этой даты.

Царь Петр Алексеевич был сторонником «общего блага», «службы» и «государственной пользы» в том режиме, который отличает и представления о благе царя Алексея Михайловича и его окружения. Среди сочинений царя Петра обнаруживаются и такие, в которых обличается тирания. Так, в грамоте черногорцам от 3 марта 1711 г. звучит: