Император Святой Руси

Риторика патроната выдает во всех названных случаях строгое следование raison d’État, допуская едва ли не любую степень вмешательства во внутренние дела республик: мирное деловое партнерство (Голландия), вооруженный патронат и фактическое доминирование (Речь Посполитая), вооруженное вторжение с целью освобождения республик и народов от тирании (Греция). Никакого республиканства в своей стране царь Петр Алексеевич не допускал, развивая риторику государственной пользы, лишь отчасти соизмеренную с трудами европейских юристов и философов, но и в этом не следуя ни в каком едином фарватере. Тяга к консультативным формам правления вызывала у Петра I отторжение и непонимание, а коллегиальные структуры в России, созданные по аналогии главным образом с шведской государственной системой, не вторгались в суверенитет царя, оставаясь его совещательными учреждениями, по объему политической власти ничем не отличающимися от «оставленных на Москве» ближних родичей и бояр великих князей и царей на момент выезда носителя высшей власти в XV–XVII вв.

Шляхетская республика в Московском царстве

Рядом с Российским царством на всем протяжении его развития существовали и долгое время процветали противостоявшие ему республики. Самой крупной из них стала объединенная в 1569 г. Речь Посполитая. Как показано выше, ни название этой страны, ни ее политический строй не были приняты в Москве, и это само по себе – показатель отношения, которое российские власти и элиты питали к соседу. Московское государство и Речь Посполитая формировались во взаимных притяжениях и отталкиваниях, и в историографии принято изучать влияние московской угрозы, военные конфликты между двумя государствами и в целом российский фактор в политических тенденциях Короны Польской и Великого княжества Литовского. Противоречия оформлялись в устойчивые взаимные клише, носившие все более выраженные этнические формы. В Речи Посполитой ко времени Московской Смуты сложился образ воровского государства на Востоке, несущего опасность одним своим существованием. Историческая память с конца XV – начала XVI в. пестовала образ особого московского народа, отличного от других русинов, а в хрониках второй половины XVI – начала XVII в. предпринимались попытки представить московитов как шляхетный народ, равный по своим правам с польским и литовским и даже более древний.

Обособленность московитов во всех версиях печатных хроник польско-литовских авторов представлена как этнический факт, тогда как триумфальная литература и визуальные репрезентации закрепили представление о победоносном сокрушении московских противников[1507]. Второй Литовский Статут 1566 г. на юридическом уровне закрепил образ неприятеля нашего великого князя московского, лишь отчасти сглаженный в Третьем Статуте 1588 г. Выезд за пределы Великого княжества во Втором Статуте разрешался во всех случаях, кроме оскорбления величества господаря («ображенья маестату») и не считая Московского государства («выймуючы земли Московские»)[1508]. Образ «неприятеля московского» вновь возник в актах Люблинской унии 1–4 июля 1569 г. в ознаменование обязательств суверена Речи Посполитой вернуть их прежним владельцам «замки, имения, посессии и владения», захваченные неприятелем[1509]. Влияние военной угрозы со стороны Москвы на короля в его поисках объединительной схемы для Короны Польской и Великого княжества Литовского отмечали и современники[1510]. Во время выборов 1573 г. при помощи образа лукавого захватчика – великого князя московского, волка в овчей шкуре – французская делегация готовила общественное мнение в пользу Генриха Валуа[1511]. Полоцкие привилеи были захвачены московитами – отвоеванный замок был восстановлен в правах в 1580 г., однако

вси листы, прывилея и твердости на права и волности всей земъли Полоцкое належачые, на он час в том замъку Полоцъком в церкви Светое Софии… суть побраны[1512].

В королевском привилее Витебску 1592 г. прозвучало, что воры («злодеи») украли старые привилеи из храма Пречистой Богородицы, «пришедши… з Великого Навагорода»[1513]. Важно было подчеркнуть, что в потере привилегий виноваты преступники из Московского государства. В эти же годы началось формирование образа московского православия как потенциальной угрозы для православных подданных короля[1514], а также образ казака, разрушающего Речь Посполитую в сговоре с Москвой[1515]. Сказывались эти представления и на том, как в моменты обострения локальных конфликтов звучали инвективы в адрес местных московитов, однако в целом на всем протяжении существования унии Короны и Литвы московская нация и ее представители на службе короля и Речи Посполитой воспринимались как законный свободный народ в ряду других народов.