Император Святой Руси

В научной литературе существование империи в России XVI–XVIII вв. представляется самоочевидным политическим фактом, реализующейся задачей и даже механизмом, препятствовавшим возникновению национального государства и обеспечившим отсталость или особый путь развития[430]. Трудно оспорить ту истину, что в русских землях и Российском царстве и в конце XV в., и в начале XVIII в. были отдельные высказывания (дискурсы и нарративы), повествующие о царствах-империях и выражающие взгляды и отношение к имперскому наследию. Однако ни одно из этих высказываний (дискурсов и нарративов) не содержит ответов на поставленные нами вопросы. Мы, анализируя эти речи, не сможем найти прямых ответов на вопрос: что менялось с принятием царского или имперского титула? Что именно происходило с сувереном и страной в момент обретения этого нового качества? В настоящей работе будет предпринята попытка рассмотреть ряд таких высказываний (дискурсов и нарративов) как единое целое на всем протяжении с конца XV до середины XVIII в., изменчивое на протяжении их бытования в качестве обоснования властных амбиций, политического статуса и объема суверенитета московских, а затем санкт-петербургских монархов. Прежде всего, речь идет о давно введенных в научный оборот сказаниях о переносе власти на Русь и в Москву, а также об их применении в политической (главным образом в дипломатической) практике.

Цель проведенного анализа не в том, чтобы понять некий «истинный смысл» высказываний и сказаний или обнаружить «единственно верные значения» заключенных в них дискурсивных объектов. Вернуться к смыслам и вопросам на понимание важно без отрыва от самих текстов и контекстов их бытования. Возможно (и это предположение служит нам в своем роде рабочей гипотезой), что именно в связках между дошедшими до нас репрезентациями царской и имперской идеи XV–XVIII вв., с одной стороны, и известными ныне фактами бытования (прежде всего имплементации, то есть введения в оборот) этой идеи или – это было бы, как мы увидим, точнее – отдельных идей обнаружится круг ответов, которые позволят разграничить формы власти, и среди них – власть княжескую, великокняжескую, царскую и имперскую, а также подойти к проблеме существования некняжеской власти, власти как таковой.

Наше исследование разворачивается в рамках интеллектуальной истории и в меньшей степени – истории политической культуры и политической антропологии. Увидеть в империях большие политические общности с разветвленной и немонолитной администрацией, конкуренцией местных элит за места в центральном управлении и идеологией экспансионизма еще недостаточно, чтобы устранить две другие опции. Одна из них – представление об одной легитимной мировой империи, другая – о невозможности империй после падения Римской империи, которая, по всеобщему согласию, все же когда-то рухнула[431]. Если империя одна, то как быть с другими политическими общностями, которые похожи по каким-либо критериям на империи, а нередко при этом – да и не задумываясь о критериях – претендуют на статус империи? И если империя – это историческая структура, то можно ли считать амбиции ее возродить предметом достижимого согласия между всеми, кто хотел бы быть ее наследником? Сразу важно отметить, что мы отнюдь не считаем самоочевидным тезис о существовании органических империй и о России как одной из них. Грань между понятиями империя и суверенное государство в рамках теории органических империй настолько зыбка, что решение поднятых нами выше вопросов по ее лекалам привело бы нас к совершенно иной оптике и к ответам, которые не представляются сколько-нибудь внятными, по крайней мере до тех пор, пока не обсуждается рецепция «органических» идей и сам круг их бытования. А это уже предмет другой дисциплины.