Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

Через пару недель после того, как Purdue Pharma объявила о банкротстве, умерла Беверли Саклер. Она была последней из старшего поколения, если не считать Джиллиан и Терезы – последних, третьих жен Артура и Мортимера соответственно, – которые были намного моложе. Пока Рэймонд был жив, Беверли приезжала на корпоративные вечеринки, которые устраивала компания, и разговаривала с сотрудниками. Ее считали милой и очаровательной. Она всю жизнь носила простое золотое кольцо, которое муж надел ей на палец в 1944 году в день их свадьбы. В те дни у них с Рэймондом было так мало денег, говорила она собеседникам, что они не могли себе позволить ничего большего.

В какой-то момент во время процедуры банкротства Ричард Саклер снова перебрался в родительский дом – особняк на Филд-Пойнт-Серкл в Гринвиче с видом на Лонг-Айленд-Саунд. Дом был просторным и пустым, он почти не изменился после смерти его родителей. Джонатан и его жена Мэри жили неподалеку, но Джонатан болел раком и летом 2020 года тоже умер. Его некрологи[2262] выглядели совсем не так, как у его отца и дядьев: основной темой в них был ОксиКонтин, а филантропия почти не упоминалась.

Ричард теперь бо́льшую часть времени был один. Он сохранил близкие отношения с детьми, но, поскольку процедура банкротства предусматривала формальное разделение между Purdue и семьей, которая ею владела, одно из главных увлечений в его жизни – страсть к микроменеджменту – внезапно стало для него недоступным. Ричард злился и расстраивался, глядя, точно отправленный на скамейку запасных спортсмен, как другие фармацевтические компании торопятся первыми создать препарат от ковида, и не имея возможности ни предпринять такую попытку на базе того, что осталось от Purdue, ни пожертвовать средства на поддержку таких исследований, поскольку в тот момент никто не хотел брать у него деньги. У него осталось очень мало друзей – многочисленные платные консультанты не в счет. Когда ему все же случалось разговаривать с кем-нибудь о своих трудностях, он продолжал упрямо твердить, что ОксиКонтин безопасен, и посылал к черту все доказательства противного, уверяя, что люди «исчезающе редко» становятся зависимыми от этого препарата, когда принимают его под наблюдением врача. Саклеры продолжали говорить, что мало кто сделал для борьбы с опиоидным кризисом столько, сколько они. Один из адвокатов Ричарда описывал изменение формулы ОксиКонтина в 2010 году как «самый инициативный и действенный»[2263] шаг, который предприняли в этом направлении Purdue и Саклеры. Но в сентябре 2020 года[2264] FDA опубликовало результаты исследований за десять лет и, указывая на тенденцию уже зависимых от ОксиКонтина людей переключаться на героин и другие наркотики, пришло к заключению, что нельзя сказать, что изменение формы выпуска ОксиКонтина «снизило число передозировок опиоидов» в целом. FDA, в отличие от других исследователей, не стало делать вывод, что изменение формы на самом деле стало причиной героинового кризиса. Но, проанализировав все доступные данные, заявило, что «неясно», принесло ли изменение формы ОксиКонтина вообще какую-либо «пользу общественному здоровью».

На следующий день, после того как резолюция министерства юстиции была утверждена в окончательном виде, медицинская школа Нью-Йоркского университета, которую окончил Ричард, заявила о планах убрать фамилию Саклер[2265] из названия Института высших биомедицинских наук «и других именных программ». Университет Тафтса перестал быть единственным исключением, полностью избавившимся от этой фамилии, и изменения теперь пошли лавинообразно. Через день после обнародования решения Нью-Йоркского университета музей искусств «Метрополитен» заявил[2266], что название знаменитого Саклеровского крыла, где стоял храм Дендур и состоялась первая протестная акция Нэн Голдин, официально «пересматривается». Еще через три дня Гарвард объявил[2267] о формировании комиссии по «переименованию», отметив, что некоторые фамилии, украшавшие здания в его кампусе, ассоциируются с поступками, которые «многие члены нашего сообщества сегодня нашли бы отвратительными», и указав, что перемены грядут в свое время.

Нэн Голдин и ее союзники из PAIN, которые почти весь предыдущий год чувствовали себя бессильными из-за процедуры банкротства и пандемии ковида, приободрились и обрели новую надежду. Они удвоили свои усилия – в университетах, в «Гуггенхайме» и особенно в «Метрополитене». Активисты твердо решили продолжать борьбу до тех пор, пока не увидят полного изгнания ненавистной фамилии.

* * *